Главная » Смутное время

Что подготовило смуту?

Опубликовал в Апрель 18, 2013 – 7:07 дпНет комментариев

Эрнст Лисснер (1874-1941). Троице-Сергиева лавра.В половине XV столетия, точнее сказать, к вокняжению Ивана Васильевича III в 1462 году, московские великие князья уже успели выполнить большую часть той задачи, которая выпала на их долю после татарского разорения,—со­брать воедино великорусские земли. Московское княжество, которое за сто с небольшим лет до того; при Иване Калите, не превышало третьей части теперешней Московской губерния, к 1462 году обнимало почти все пространство между Окой и верхней Волгой и далеко заходило к северу от последней до Белоозера и Вологды. При Иване III присоединение к  Москве великорусских земель пошло еще быстрее. В 1463 го­ду признали главенство Москвы великие князья ярослав­ские ; в 1474 г. потеряла самостоятельность остававшаяся еще независимой половина княжества Ростовского; в 1472 г. власть князя московского распространилась на великую Пермь, т.е. на северное Приуралье; в 1478 г., после долгой борьбы, потеряла свою самостоятельность Новгородская рес­публика; победа Москвы облегчена была там утомлением и раздражением новгородского простого народа против бо­ярского сословия. «Новгородское государство» отделялось от Москвы небольшим по размерам великим княжеством Тверским, лежавшим на самой московско-новгородской до­роге; в 1485 г. пробил час и этого до сих пор независимого куска русской земли. Тогда же признала власть Москвы далекая Вятка, когда-то заселенная новгородской вольницей. В 1490 г. Иван Васильевич получил по завещанию половину великого княжества Рязанского, в последующие годы под его руку перешли земли Северские и Черниговские, до тех пор признавшие власть западно-русского государя—великого князя «литовского и русского». Преемнику Ивана III, его сыну Василию Ивановичу, осталось только довершить сде­ланное его отцом; он это и сделал, присоединив к Москов­скому княжеству Псков (1510 г.), Смоленск (1514 г.) и вторую половину княжества Рязанского (1517 г.).

Так в начале XVI столетия объединилась северо-вос­точная Русь; к ней примкнули вольные города русского севера и некоторые русские земли, ранее входившие в со­став Литвы. Все эти земли вместе составили Московское государство, границы которого более или менее совпадали с пределами расселения великорусской ветви русского пле­мени. Одной из причин успеха Москвы в собирании русских земель было то, что она была защищена другими русскими землями от внешних врагов. Задача постоянно отражать внешнего врага, непрерывно бороться с ним, выпала на долю тех самых областей и княжений, которые потом становятся достоянием великих князей московских: Новгород вел борь­бу со шведами и немцами, Тверь и Смоленск—с Литвой, се­верские князья и рязанские—с крымскими татарами. Князья суздальские и нижегородские, передавшие свои владения Москве еще при Василии Темном, стояли против поволжских татар. Москва, укрытая ими, крепла и росла и постепенно поглощала те самые земли, которые ранее служили для нее. защитой. Когда собирание земель Москвою кончилось, об­стоятельства сразу изменились. Новое государство уже не прикрывалось другими русскими землями, а вплотную по­дошло или к странам, жившим своей особой исторической жизнью, чуждой и враждебной Руси, или же к степям, по которым кочевали татары, совершая свои набеги на Русь.

Пограничная линия, которую приходилось теперь защищать Московскому государству, была громадна и совсем не соответствовала средствам, которыми государство распола­гало. Начиная от заволжских лесов, тянувшихся вдоль ее левых притоков, Ветлуги и Унжи, через Нижний-Новгород на юго-запад, мимо Мурома, Рязани, Тулы, Новосиля до Рыльска, Путивля и Чернигова, рубеж Московского го­сударства беспрестанно подвергался нападениям татар, поде­ленных в то время между ханствами или царствами Казан­ским, Астраханским, Ногайским и Крымским. С 1500 г. до взятия Казани в 1552 г. можно насчитать до 13-ти крупных походов татар на московские пределы. Последнее появление татар под Москвой, где память об их набегах до сих пор жи­вет в названиях Крымский брод, Крымский мост, относится к 1591 году. Почти каждый год можно было ожидать по­хода самого крымского хана, не говоря о мелких набегах, преследовавших цель набрать русских полоняников. Казань также делала набеги на русские пределы до самого конца своего самостоятельного существования: в 1540-х годах казанские набеги достигали Костромы, Плеса, Шуи и Галича. Чтобы защищаться от татар, Москва должна была неослабно стеречь свои границы. Ежегодно с Благовещенья до Филип­пова заговенья, 14 ноября, на южной границе государства, по реке Оке, от Калуги до Рязани, выставлялось конное ополчение и усиливались гарнизоны крепостей—той же Ка­луги, Серпухова, Коломны и Переяславля — Рязанского (ны­нешнего г. Рязани); другое ополчение располагалось в Нижнем-Новгороде и от него по Волге вверх до Плеса и Кинешмы и по Оке до Мурома. По словам Герберштейна, посла императора германского Карла V, конное ополчение, ежегодно стоявшее по южным границам Московии, доходило до 20.000 человек.

Такого же напряжения требовали отношения к Запад­ному соседу—Литве. Соперничество между двумя центрами, собиравшими рассеянные русские земли, — Вильной и Мо­сквой, — началось давно, но особенно острым стало оно с 1492 г., после смерти великого князя литовского Казимира Ягайловича. Если от 1492 года отсчитать сто лет, то выйдет, что 45 из них были заняты военными действиями против Литвы и Польши и только 55 приходятся на долю мира ( Первая война: 1492—1495; 2-я—1500—1503; 3-я- 1507—1508; 4-я— 1512—1522; 5-я-1534-1537; 6-я (т. наз. Ливонская) -1558—1582.).

Таким образом год войны приходится на год с небольшим мира, и если тогдашние армии исчислялись не милли­онами, а в лучшем случае десятками тысяч, то ведь надо помнить, что и население в Московском государстве в по­ловине XVI столетия было не 170 миллионов, как в России 1914 года, а всего, вероятно, не более 4—5 миллионов жи­телей.

Присоединив Новгород и Псков, Москва у наследовала внешние отношения северно-русских республик. Отношения эти были связаны с обеспечением торговли между Новго­родом и Западной Европой. Путь из Новгорода в Европу был в руках Швеции и Ливонии, далеко не дружески на­строенных к русским. В 1491 году, 13 лет после присоедине­ния Новгорода к Москве, вспыхнула война со Швецией, вызванная тем, что в Ревеле задержали нескольких русских и даже сожгли их. Ливонские рыцари неоднократно выступали союзниками Литвы, и не раз Москва терпела поражения от их прекрасно вооруженных полков. Во второй половине XVI века союз между Литвой, Польшей, Швецией и остат­ками Ливонского ордена преградил дорогу стремлениям царя Ивана Васильевича Грозного более твердой ногой стать на берегах Балтийского моря. Итак, с Ивана III до самого Смутного времени Московскому государству приходилось иметь наготове войско и испытывать постоянное напряжение своих сил.

Для обороны страны государство нуждалось в деньгах и людях. При тогдашнем малом развитии народного хозяй­ства и хозяйства государственного денег было очень мало.

В конце столетия, при царе Федоре Ивановиче, ежегодные денежные доходы Московского государства равнялись, по словам посланника королевы английской Елизаветы, Джайльса Флетчера, 1.430.000 рублей. Сравнивая эту цифру с хлебными ценами, мы придем к выводу, что полтора мил­лиона того времени соответствуют 35—40 миллионам рублей 1914 года или 3—4 миллиардам 1919 года. Конечно, средства эти были очень не велики, однако и они должны были очень возрасти со времени  Ивана III. Сопоставляя вместе все сведения, которые мы имеем о налоговом обложении в XVI столетии, мы должны будем прийти к выводу, что оно возрастало непрерывно, и что особенно значительное по­вышение его приходится на последнее время Ливонской войны и на царствование Федора Ивановича. Так наряду с напряжением военным намечались и признаки напряжения экономического, падавшего на плательщиков податей, т.е. на ту часть населения, которую позднее обычно называли податными людьми, а в то время «черными» или «тяглыми» это были жители немногочисленных и небольших русских городов и посадов и деревенские мужики, крестьяне.

Несмотря, однако, на увеличение налогов, денежных средств у московского правительства было все-таки, слиш­ком мало, чтобы содержать необходимые для защиты госу­дарства армии; за недостатком денег оно прибегало к тому капиталу, которым владело в избытке,—к земле. Создавая и усиливая армию, которая нужна была ему для ведения обороны страны, Московское государство наделяло воинов землею, служившею в одно и то же время и средством для пропитания, и жалованием за службу. Но кто же были эти, воины ? Конная армия, которая, по свидетельству Гербер­штейна, доходила до 20.000 человек, а в конце века, но свидетельству другого иностранца, Флетчера, до 80.000, была очень различна но своему составу и происхождению. Правительство  формировало ее в течение целого столетия, предшествовавшего смуте, включая в нее прежних советни­ков и дружинных слуг князей московских и князей удельных, переходивших вместе со своими дворами на службу москов­ского государя, освобожденных от татар полоняников, воз­вратившихся на родину, а более всего, кажется, тех же крестьян. Сначала постоянные военные силы создавались по преимуществу, конечно, в пограничных областях, где они сравнительно легко и быстро могли быть мобилизованы. Впрочем, раз тяглый человек попадал в число постоянных вооруженных слуг государства, он уже переставал быть кре­стьянином; он становился человеком служилым, неизбывной пожизненной обязанностью коего было по первому призыву выходить на военную службу. В XVI столетии у рядового служилого человека еще не было никаких прав: у него, как у крестьянина, были только обязанности, хотя обязанности тех и других были различны и служилый человек в силу обстоятельств превращался постепенно в хозяина и распорядителя крестьянского труда.

Дело в том, что служилый человек, получая в обес­печение участок земли, должен был содержать себя сам; он мог это сделать только, если участок его обрабатывался, был не пустым, а заселенным, или, как тогда говорили, «жи­вущим». Так как не только сам владелец участка был обязан служить, но также и все дети его, начиная с 15 лет, то обя­занность обрабатывать землю на служилых участках, которые назывались «поместьями», падала на крестьян. Давая земель­ный участок служилому человеку, государство давало ему и некоторые права на труд крестьянина, который уже сидел на таком участке. Если же участок был пустым, то служилый человек получал право призывать крестьян в свое поместье. Если землю надо было распахать под нивы, то крестьянин получал на некоторое время льготы. Однако через несколько лет владелец поместья все-таки приобретал право распо­ряжаться трудом крестьянина. Крестьянин еще не терял от этого своей свободы; он мог если желал, перейти от одного землевладельца к другому, но для этого он должен был расплатиться, учинив с ним полный расчет. Обычная недостаточность и задолженность крестьянина и сложность хозяйственных отношений лишь в редких, сравнительно, слу­чаях давали крестьянину возможность рассчитаться с поме­щиком. Со своей стороны правительство, преследуя свои военно-организационные цели и ревниво оберегая с трудом создаваемые военные силы, старалось, по возможности, при­урочить расчеты к одному времени года—к осеннему Юрье­ву дню (26 ноября), а иногда, особенно в моменты большого военного напряжения, и вовсе запрещало переходы, объ­являя год «заповедным». Кроме того, в половине XVI века было введено правило, по которому с каждых 150 десятин владелец должен был выводить одного воору­женного человека: все недостающее количество людей, ко­торое не могли поставить служилые люди из своей среды, падало на крестьян, живших на земле помещика. Последний таким образом приобретал возможность и даже право вклю­чить крестьянина в число рекрутов или, как тогда говорили, «даточных людей». Таким образом постепенно закладыва­лись основы будущей крепостной зависимости; она развилась позднее, но ее основные черты можно наметить и уловить еще до смуты.

И служилый человек и крестьянин были оба впряжены в вечную службу государству, нуждавшемуся в них для защиты страны от окружавших ее опасностей. Оба закре­постились; один служил без отпуска, без льготы, часто без перерывов; другой не только платил все возраставшие налоги, но постепенно терял свою гражданскую свободу, т.е. те небольшие личные права, которые можно для того времени называть правами гражданина. Может быть, не все чувствовали перемену в своей жизни; но некоторым вечная служба и нараставшая крепость были в тягость; в насе­лении накапливались раздражение и недовольство. Един­ственным выходом из создавшегося положения было до поры до времени только уклонение от тяжелых обязанно­стей ; оно было возможно в виде ухода, бегства. Мы сейчас увидим, куда уходили русские люди XVI столетия от тя­желых обязанностей, возложенных на них государством, ко­торое для защиты страны должно было без жалости пользо­ваться всеми силами, какими могло располагать. Пока за­метим только, что несоответствие между средствами страны и задачами, которые выпали на ее долю, поставило в тя­желое положение большую часть ее населения и создало недовольство своей участью — первый признак надвигавше­гося острого недуга русской земли.

Земля и воля — два призрака, за которыми русские гна­лись в XVI веке с таким же страстным желанием, как и позднее. Обремененный службой и всякими повинностями, русский человек всякого звания мечтал уйти в такие места, где бы и сам он, и та земля, которую он будет обрабатывать, были избавлены от каких бы то ни было обязательств, где и люди, и земли были бы свободны. Не дорожа госу­дарством и не сознавая, что, несмотря на все тяготы и не­удобства, от него происходящие, именно оно, государство, является самой надежной защитой от опасности со стороны врагов внешних, русский человек охотно покидал пределы Московского царства и шел искать приволья в необозри­мых пространствах, отделявших владения  государей мо­сковских от татарских царств Крымского и Казанского. Если вспомнить, что граница Московского государства при Иване III шла приблизительно по линии Нижний-Новгород, Тула, Новосиль, Путивль, Чернигов, то легко видеть, что вне ее лежала большая часть плодородных черноземных земель, позднее сделавшихся житницей России. Уход на­селения со старых насиженных мест не подлежит никакому сомнению; он начался в 60-х годах XVI века и подтвер­ждается очень многими свидетельствами. Дорога из Моск­вы на Ярославль и Вологду, первое звено пути к морю, сообщавшему Московию с остальным миром, еще в 60-х годах пролегала через самую населенную часть страны; между тем, 20 лет спустя посол королевы Елизаветы Флет­чер нашел на этом пространстве до 50 покинутых деревень. В окрестностях Москвы, в Звенигородском уезде, было довольно много вотчин, принадлежавших Троице-Сергиеву монастырю, одному из самых богатых земле­владельцев того времени: в 1559—1560 г.г. вотчины эти состояли из 56 селений; в 1593 г. в них осталось только 12 селений, остальные же превратились в пустоши. В 1578 году в г. Коломне стояли пустыми 95 с половиной процен­тов всех городских дворов; в Муроме в 1566 г. было 557 жи­лых дворов (80%) и 15 пустых (20%): 18 лет спустя отно­шение переменилось: жилых было всего 15%, пустых — 85%; в Можайске, городе в то время более значительном, чем теперь, было в 1593 г. 89% пустых дворов. То же самое было в Новгородском крае; огромная часть его, носившая название Деревской пятины, имела в 1496 г. 7859 селений и 100 починков, при которых перечислены были еще 279 пу­стошей; в 1590 году картина совсем иная: при 6000 пу­стошах описание пятины насчитывает всего 187 деревень. В Вышнем Волочке, Боровичах и нескольких других рядом расположенных полугородских, полудеревенских поселков в 1546 году было 230 населенных дворов, в 1570-х годах — 191, а в 1583 г. всего 87 дворов. Число примеров, показы­вающих убыль  населения в старых государственных обла­стях, можно было бы увеличить до бесконечности.

Какие же последствия вытекали отсюда для тех, кто оставался? Обреченные на несение все возрастав­ших податей и повинностей, они беднели и слабели духовно, теряли наиболее энергичных людей из своей среды, погру­жались в тупое безразличное состояние, в глубине кото­рого можно было различить то же недовольство, которое заставляло предприимчивых людей искать счастья на новых местах. Находили ли его там эти последние? Можно думать, что нет. Люди убегали в степное приволье от угнетавшего их государства, а государство распространялось на юг вслед за ними, настигало их на новых местах и заставляло вновь подчиняться себе или же бежать еще далее. Борьба с та­тарами была, в сущности, упорным, непрерывным наступле­нием Московского государства на степь; за столетие от Ивана III до смуты оно далеко шагнуло к югу и к востоку. Казань стала русской, Волга до самой Астрахани унизалась укре­пленными русскими поселениями; на юге, в сторону Крыма при Иване IV и его сыне Федоре выстроены были крепости Курск, Воронеж, Ливны, Елец, Белгород, Оскол, Валуйки и другие, менее значительные. Строя крепости, го­сударство соединяло их укрепленными линиями, селило в них вооруженных защитников и особенно старалось при­влечь к защите государства тех самых людей, которые, не­задолго перед тем уйдя с севера, разместились здесь в ка­честве вольных поселенцев. Общее благо, защита страны от общего врага, безопасность внутренних областей опять тя­желым ярмом ложились на людей, не принимавших этого государства и бежавших от него. Вольная колонизация бег­лецов из Московского царства заливалась потоком колони­зации государственной, и люди, только что сбросившие с себя казавшееся им невыносимым ярмо, с тревогой, болью и злобой должны были себя спрашивать, что делать им даль­ше. И здесь происходило отслоение более спокойных от более предприимчивых и беспокойных; первые мирились со своей участью, вторые стремились уйти далее и частью скоплялись вдоль самых границ, вокруг наиболее новых и выдвинутых в степь городов, частью же переходили в далекие вольные рус­ские общины—на Дон и на Терек. Еще в конце XV века Иван III писал  своей сестре, великой княгине рязанской, что из се кня­жества «бегают на Дон разные люди». При Борисе Годунове положение на границах сделалось очень острым. Скоплявший­ся по границам бродячий люд  обычно называвшийся казака­ми, стал предметом преследований со стороны правительства. «От царя Бориса казакам было гонение великое: не пускал их ни в который город , куда они ни приду, их везде хватали и по темницам сажали». Так говорит летописец, и слова его открывают яркую и отчетливую картину. К южным границам стекается неоседлое, полубродячее население, не­довольное порядками, вводимыми московским правитель­ствам, и в то же время, являющееся для последнего пред­метом тревожных дум. Напряжение сил государства, вызванное вечной необходимостью обороняться, отозвалось уходом части населения на юг и хозяйственным запустением велико­русского центра и нарушило нормальную жизнь страны. На юге же, во вновь заселенных областях, сосредоточивались горючие материалы; до поры до времени государство с ними справлялось, действуя теми средствами, какими обычно власть действует против сопротивляющихся ей. Но стоит только заронить в здание государства искру, эти горючие материалы быстро превратят ее в яркое пламя пожара.

Те. кто более всех хотел сберечь страну и государство от пожара, т.е. сами государи и правящие круги, по­могавшие им в управлении, на самом деле немало способ­ствовали тому, что тлевшие искры разгорелись. Прежнее Московское княжество, княжество Калиты и Дмитрия Дон­ского, было очень похоже па хорошо устроенную помещичью экономию, где заботливый хозяин из года в год, из поколения в поколение, умножает свое добро, сам ведя свое дело и опираясь на помощь сотрудников, которых он умеет подобрать и заставить служить своим интересам. Такими сотрудниками были московские бояре; постепенно они стека­лись к московским князьям из других более бедных и более слабых княжеств. В свое время они отстояли великое кня­жение за Дмитрием Донским и успешно защищали интересы великого князя Василия Васильевича Темного и его семьи против нападения Шемяки. Их было немного, «этих наслед­ственных приказчиков московских князей», но служили они хозяевам верой и правдой, и хозяева ценили их службу. «С вами я держал 29 лет русскую землю, с вами; противникам я был страшен в бранях,—говорил своим боярам Дмитрий Донской,—вам честь и любовь даровал, и вы назывались у меня не боярами, а князьями земли моей» . Однако, когда Московское княжество сложилось в национальное великорус­ское государство, состав и характер сотрудников московских государей совершенно переменился. Прежде их было не­много, но при помощи своих немногочисленных бояр, околь­ничих и слуг вольных московский князь всегда успешно справлялся и с дворцовым и с государственным хозяйством. С конца XV века, когда расширились и осложнились внеш­ние и внутренние задачи Московского государства, его главе понадобился более многочисленный состав помощников; если же вспомнить, что, начиная с Ивана III, стала развиваться неограниченная власть московского великого князя, то не­трудно будет сделать вывод, что сотрудники нужны ему были покорные и послушные. Их надо было искать не среди старых боярских фамилий, а в кругах, не имевших никаких исторических традиций и привычек, т.е. среди мелкого  служилого люда, среди представителей тон армии которую московские государи создавали, в течение всего XVI столетия, и еще ниже среди «поповичей или простого всенародства» , выражаясь словами политического и литературного противника царя Ивана—боярина князя Курбского. Так народилось московское дьячество, первое русское чинов­ничество. Имена влиятельных дьяков начинают все чаще и чаще встречаться уже при Иване III: когда великий князь отправлялся завоевывать Новгород, он взял с собой дьяка Степана Бородатого, ученого специалиста, «который умел говорить по Летописцам русским», дьяк Владимир Гу­сев был составителем первого судебника, изданного в 1497 г. Великий князь Василий Иванович к неудовольствию бояр решал дела «сам третей у постели» , советуясь с незнат­ным дворянином Иваном Юрьевичем Шигоной-Поджогиным и с дьяками, а власть его воспевал и возвеличивал псковский дьяк Мисюрь Мунехин. При Иване IV правительственными дельцами были также в значительной мере дьяки, беспре­кословные исполнители воли московского государя: доста­точно вспомнить дьяков, управлявших посольским приказом,— министров иностранных дел Ивана IV — И. М. Висковатова и Андрея Яковлевича Щелкалова.

По мере того, как прежний хозяйственный московский князь превращался в неограниченного монарха, который «властью своей превосходил всех монархов мира», вокруг него образовывалось чиновничество, или, как его иногда теперь называют,—бюрократия. Как всякое государство с неограниченным образом правления, Московское государ­ство становилось бюрократическим или чиновничьим, и чи­новничество оттесняло прежнее, привычное к власти и в свое время влиятельное боярство.

С другой стороны, его оттеснял новый слой больших бояр, появившихся при московском дворе, начиная с того же Ивана III. Присоединяя к Москве удельные и великие княжества северо-восточной Руси, Москва не изгоняла старых владельцев; она лишала их государственной власти, сохра­няя, однако, за ними их вотчины и приглашая их на службу к московскому князю, который из собрата превращался в верховного господина. В Москву бывшие удельные князья приезжали с чувством развенчанных государей, с притяза­ниями за участие во власти и на особенный почет, и с удвоенной обидой смотрели на возраставшую неограниченную деспотическую власть московских государей. Они не учитывали исторического положения и не понимали, что та самая власть московского князя, которая лишила их уделов, будет препятствовать им сделаться постоянными и обяза­тельными советниками великого князя, позднее царя, чего они усиленно добивались в течение всего XVI столетия.

Верхи московского общества, круги, правившие и имев­шие притязания на власть, рисуются в XVI веке в таком виде: государь, правивший с помощью народившейся бюро­кратии или чиновничества, стремился к полноте власти, к удалению всяких помех с пути роста и развития своего самодержавия, как тогда начали называть неограниченную власть монарха. Старое московское боярство, сравнительно слабое, частью растворилось во вновь образовавшемся служи­лом сословии, частью примкнула к понаехавшему в Москву удельному княжью, не сливаясь, однако, с ними вполне и со­ставляя в придворной аристократии особую группу, во главе которой при Иване IV стояли Захарьины-Романовы и Году­новы. Удельное княжье, имевшее в конце века вождями кня­зей Рюриковичей—Шуйских, и Воротынских—и князей литов­ского происхождения, Гедиминовичей, — Мстиславских и Голицыных, богатее землями, дольше всех старалось сохранить некоторую независимость от власти великих князей и царей и долго старалось обеспечить за собой значение действитель­но влиятельной и правящей группы, вступив в длительную борьбу с государями при Иване III и продолжая ее при его сыне и внуке.

Однако, когда власть действительно на время перешла к потомкам удельных князей,—это было в малолетство Ива­на Грозного,—они не только не сумели закрепить за собою влияние, но своими злоупотреблениями, неуважением к за­конам и к верховной власти, ссорами и из рук вон плохим управлением подорвали всякие остатки доверия к себе и всю свою популярность, если таковая вообще у них когда-либо была. Дурным ведением дел бояре облегчили и задачу, ко­торую позднее поставил себе царь Иван Васильевич,—раз­громить большое боярство, происходившее от удельных князей, отнимая у них земли и подвергая опалам и казням самых видных их представителей.

Таким образом к концу века или, по крайней мере, к концу царствования Ивана IV русские правящие круги не только не представляли собой единой и сплоченной группы, по рас­падались на три ветви: государя с  чиновниками — дьяками, остатки прежнего московского боярства, давно распавше­гося, но в общем пощаженного Грозным, и удельно-княжеское боярство, сильно Иваном разгромленное. В борьбе, которая разделяла эти три ветви, надо видеть отголоски давно начавшегося образования единого правящего класса; но ко времени смуты образование не было закончено. Слиш­ком сложным и трудным было дело созидания Московского великого государства; одним из последствий этой сложно­сти и была невозможность быстрой спайки отдельных групп, претендовавших на власть в стране. В то самое время, когда страна должна была развивать силу, не соответствую­щую ее средствам, в то время как перемещение населения сосредоточивало на южных границах горючие революцион­ные материалы, люди, державшие власть в своих руках, боролись между собой. Случайное событие — исчезновение старой династии — должно было лишь усилить взаимные тре­ния непримиренных между собой политических направле­ний и политических деятелей. А это не могло не отразиться в свою очередь на состоянии и настроении народных масс, обремененных тяжестью непонятных им государствен­ных задач, усталых от экономической разрухи центральных областей и частью, особенно на юге, готовых к проявлению своего раздражения и недовольства революционным путем.

Если вглядеться в явления и события, которые мы  только что сейчас описали, и вдуматься в их значение, то  можно, кажется, прийти к такому выводу: и недостаток средств и сил, и хозяйственные явления, и перемещение населения, и политическая борьба в высших кругах, — все это были последствия одного, коренного явления — самого образования Московского государства. В состоянии форми­рования и роста страна не пришла еще к равновесию и правильному течению жизни; своими собственными силами она и не могла к нему прийти, по крайней мере, в ближай­шее время. Чтобы скорее достигнуть внутреннего развития и внутренней спайки всех частей великого целого — народа и государства, — чтобы сложилось вполне единое и цель­ное внутри великорусско-московское царство, стране надо было пройти через плавильный горн, через революционный взрыв. Таким взрывом и было Смутное время.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.