Главная » Французская революция

Господство санкюлотов.

Опубликовал в Июнь 6, 2014 – 5:47 ппНет комментариев

санкюлотВосстание 10-го августа дало власть народу; центральным управле­нием стала фактически коммуна, состоявшая из самых радикальных и демократических элементов. Она, как мы видели, диктовала свою волю Национальному Собранию и не только управляла столицей, но и рассы­лала своих комиссаров по всем городам Франции, держала в своих руках национальную гвардию, была популярна среди рабочего населения. От коммуны исходили самые радикальные проекты и реформы в пользу бедняков, страдавших от повышения цен на все продукты, от пониже­ния заработной платы, от отсутствия работы и недостатка хлеба. Некото­рые члены коммуны, которых называли «ярыми» или «анархистами», доходили до проповеди против собственности, предлагала меры, в кото­рых, несмотря на их утопичность, можно было видеть уже зародыши социализма, искание пролетариатом, правда, еще ощупью, своего классо­вого пути борьбы. Член коммуны Моморо пропагандировал необходимость аграрных законов, раздела всей земли по равным участкам между кре­стьянами. Другой, Жан Ру, рекомендовал рабочим производительные и потребительские ассоциации, приглашал рабочих бастовать. Марат, защищая интересы пролетариев, указывал на необходимость прежде всего отделаться от аристократов, пугал население призраком пруссаков, угро­жающих снести с лица земли парижан, настаивал на кровавых репрес­сиях. Созданный коммуной «Комитет надзора» производил в Париже под­счет всего имеющегося оружия, отбирал его у аристократов, в течение нескольких рей арестовал до 2—3.000 роялистов. Народ требовал суда над ними; Национальное Собрание создало специальные суды, но суды действовали медленно, затягивали процессы. К тревожным слухам с гра­ницы присоединились не менее тревожные слухи изнутри Франции. Целые провинции северо-восточного края поднимались против революции. Вандея взволновалась. Лесистая, глухая провинция Вандея сохранила еще старые порядки; крестьяне были безграмотны, невежественны, на­ходились всецело под влиянием священников и дворян, узнавали о париж­ских событиях из уст последних, не понимали значения революции. Благодаря революции, безземельные могли покупать земли эмигрантов, образовавшие национальную собственность; вандейцы не покупали земли: жены и священники говорили, что земли эти взяты у духовен­ства, что Бог накажет тех, которые будут покупать их. Сама же рево­люция, уничтожив права и привилегии дворянства и «десятины», содей­ствовала сближению этих двух сословий с крестьянством, которое пере­ставало видеть в них грабителей. Священники заставляли население отказываться от уплаты налогов, дворяне вели переговоры с «эмигран­тами», обещали королю поддержку  Вандеи. А вандейцы начинали уже убивать республиканцев, разорять дома их, сжигать деревни, которые сочувствовали революции. 25-го августа в Париже стало известно, что крестьяне 40 деревень вооружились и, под предводительством священ­ников, нападают на города, истязают революционеров, убивают граж­дан с криками: «Да здравствует король!» Париж в критическом положе­нии: на границе иностранные войска, на западе Вандея; в самой столице толпы роялистов, которые шпионили, переписывались с «эмигрантами», поддерживали смуту, делали попытки освободить короля, подкупали того или другого члена Национального Собрания; вместе с духовенством роя­листы торжествовали при первых известиях о приближении иностранных войск, о восстании в Вандее. Все это страшно действовало на парижан, доводило их ненависть к роялистам до крайних пределов. Медлительность судов выводила парижан из себя; со 2-го сентября толпы народа напра­вляются к тюрьмам, где посажены роялисты, сами справляют суд над ними. Суд скорый и беспощадный. Тут же выбирались судьи, заседавшие во дворе тюрьмы и окруженные вооруженной толпой. Виновного толпа тут же убивала а виновных было не мало,—и женщин, и мужчин, и придворных, и священников, и генералов, которые когда-то расстрели­вали народ, и палачей, которые казнили преданнейших друзей его.

Отсутствие какой бы то ни было формы суда, самая обстановка его, вид крови доводили некоторых до ожесточения, заставляли терять меру в самосуде; из толпы выделялись шайки, которые направлялись в тюрьмы, где находились подростки, осужденные за кражу, женщины за проститу­цию, взрослые за гражданские проступки. Их тоже убивали в целях «нравственного очищения» революции. При этом пострадала немного и собственность буржуазии. Сентябрьские события, происшедшие как раз во время избирательной агитации, дали повод буржуазии свалить вину за них на всю демократию, на все левое крыло собрания. Агенты бур­жуазии преувеличивали события, рассказывали в провинции о невероят­ных ужасах, творящихся в Париже, изображали население столицы, как сборище разбойников и жуликов, обвиняли якобинцев, коммуну, Робес­пьера, Дантона, пугали средних землевладельцев призраком «аграрных законов… Нет сомнения, что агитация эта действовала на характер выборов. Провинция голосовала большей частью за представителей буржуазии; Париж выбирал демократов. В Конвенте было 740 приблизительно депута­тов; большинство, человек 500, составляло центр—болото, колебавшееся между правой и левой. Борьба велась между двумя партиями: жиронди­стами и монтаньярами; последние назывались так потому, что занимали в Конвенте высшие скамьи (гору).

Жирондисты были представителями крупной буржуазии, которая давно уже считала революцию законченной, которая хотела только успокоить страну и приняться за накопление богатств; однако, револю­ционное течение и пробужденные ею же, буржуазией, дремавшие силы, увлекли их вперед; они делали страшные усилия, чтобы остановиться, прогнать призрак, во не могли и то погибали в пути, то подавались вперед. Суд над королем был новым и, как мы увидим после, роковым испытанием для жирондистов; они видели все же в короле опору от все растущего в ширь и в глубь недовольства масс. С другой стороны, казнь короля пугала их той анархией, которую, мол, она должна была вызвать за собой. Жирондисты, стремившиеся лишь к одному—дать широкий простор французской промышленности и торговле, очутились в положе­нии жениха, которого насильно отрывают от невесты. Они ненавидели поэтому всей душой тех, которые толкали их вперед, а это были монтаньяры.

МонтаньярыМонтаньяры—представители санкюлотов; я уже сказал, что санкю­лоты были  тогда крайне разновидной массой. Пролетариат был физиче­ской силой, мелкая буржуазия—мозгом санкюлотов. Пролетариат мыслил мозгом мелкой  буржуазии. Мы не раз еще увидим в истории французского рабочего движения, как пролетариат будет проникаться идеями мелкой буржуазии, тот самый пролетариат, который, не будучи сам организо­ван, не мог выражать своих  пролетарских требований. Теперь уж не то: рабочий стал самостоятельной силой, преследующей самостоятельные  цели; мелкая же буржуазия, обреченная на исчезновение, то становится в ряды буржуазии, то идет за пролетариатом. Почти все вожди санкюло­тов выходили из среды мелкой буржуазии, которая наложила на них свою печать. Они все были горячими сторонниками собственности; правда, они мечтали о том, чтобы все люди одинаково были собственниками. Им каза­лось даже, что история направляется к этому. Церковные земли, кон­фискованные государством, продавались малыми частями, так что даже бедняки имели возможность  приобрести участок земли.

В Конвенте был всего лишь один рабочий депутат—Ноэль Пуант, оружейник из Сент-Этьена. Он примкнул к партии монтаньяров и не раз выступал в защиту интересов рабочего класса.

С первых же заседаний Конвента жирондисты повели горячую кам­панию против монтаньяров, обвиняя Робеспьера, Дантона и Марата в том, что они стремятся к диктатуре, что они хотят «социальной дезорга­низации т. е. покушаются на собственность, что они совершили сен­тябрьские преступления и хотят Париж сделать «королем Франции». Монтаньяры опровергали эти обвинения, сами предложили, чтобы Кон­вент клялся «в вечности и неприкосновенности земельной и промышлен­ной собственности », отражали все нападения жирондистов, но последние не успокаивались… Во время этой борьбы партий два крупных факта подняли энтузиазм парижан… Конвент официально объявил о низвержении  короля и провозгласил Францию республикой. С границы приходили известия о первых победах революционных войск. Посмотрим же теперь, что делается на границе. Здесь, с одной стороны, регулярное дисциплинированное войско пруссаков и австрийцев с самим прусским королем во главе, с другой  стороны—граждане-революционеры, добровольцы, недисциплинированные, плохо обученные военному делу, «чернь», «канальи», как называли их эмигранты. Трудно ли справиться с этой толпой? Противники и надеялись, что им без всякого труда удастся рассеять французов. Увы! Они жестоко ошиблись в своих расчетах. Известие о провозглашении республики было той электрической искрой, которая удесятерила мужество французского войска. С криком: «да здравствует республика!» и с пением Марсельезы бросаются республиканцы на вра­гов, и смотрите—перед натиском черни регулярная армия с королем во главе обращается в бегство… Это была битва при Вальми, про которую немецкий поэт Гете писал: «Эта битва открывает новую эру в истории человечества».

Противники отступили, оставили взятые уже города Лонгви, Верден, очистили границу; но на севере австрийцы осаждали еще Лилль, бомбар­дировали его, никого не щадили. Лилль упорно держался, не сдавался. Генерал Дюмурье поспешил на помощь к нему; обе армия встретились при Жемаппе, на границе Бельгии, недалеко от бельгийского города Монса. Произошла опять эпическая битва, повторившая Вальми. Против венгерских колоссов и австрийских драгун  ринулась с безумной яростью  французские волонтеры. Звуки Марсельезы чуть не заглушали грома пушек. Перед французами была открыта дорога в Бельгию. Города Монс и Брюссель радостно встретили Дюмурье, освобождавшего их от ига австрийцев. Как я уже сказал, революция в это время не имела еще завоевательных целей; если она начала войну, то только в интересах защиты, борьбы            с контр — революцией. Первые  победы дали  возможность и вызвали желание освободить и другие  народы от тирании, от ига коро­лей, духовенства и дворянства, дать повсюду свободное развитие капитализму, помогать и покровительствовать  народам, восстающим  против деспотизма. Бельгия не была в таком положении; там слишком сильны были еще старые порядки, а буржуазия еле-еле начинала зарождаться. Народ был в материальной и умственной кабале у аристократии, а послед­няя рада была национальному освобождению, но решительно отвергала идеи свободы и равенства, принцип народного суверенитета , которые  приносила ей Франция. Битва при Жемаппе всполошила и Англию, кото­рая до сих пор держалась в стороне. Победа революционной армии, проникновение ее в Бельгию, в двух шагах от Голландии , находившейся под влияние Англии и служившей рынком для последней, заставили Англию присоединиться к коалиции , объявить войну республике. Другая французская  армия, под предводительством  генерала Кюстинэ , перешла  Рейн, захватила в свои руки город  Майнц, подвигалась к Франкфурту-на-Майне . В  городах этих господствовали  маленькие  князьки  —  абсолютные властелины. Они воли роскошную жизнь, содержали двор, любовниц, расточали деньги. Буржуазия обогащалась благодаря расточительности аристократии. Неимущие классы страдали, видели во Франции свою спасительницу; из Майнца при приближении французов князь со всем своим  двором убежал; в народе началось революционное брожение, осно­валось «общество друзей свободы и равенства». На юге Франции малень­кие государства Савойя и Ницца отделились от Пьемонта и выразили желание о присоединении к Франции. Повсюду французы побеждали, на­водили- страх на врагов, приобретали друзей. Армия организована была на демократических началах. Граждане одного поселка, одной деревни, одного города шли рядом, поощряли друг друга, отличались храбростью, преданностью республике. Унтер-офицеры, офицеры выбирались солда­тами, пользовались их любовью, доверием; нигде французские войска не позволяли себе грабежей, ласково, по-братски обходились с пленными солдатами; французские солдаты получали ежедневно по 15 су жалованья, питались, как могли, но были спокойны за свои семьи, которых взяла под свою опеку нация… Злом в армии были генералы, главнокомандую­щие, в первое время большей частью роялисты. Дюмурье, Кюстин  имели свои задние мысли, свои цели, не имевшие ничего общего с интересами республики. Война требовала, поглощала крупные деньги; до октября 1792 г. Франция выпустила кредитных бумаг—ассигнатов на 2 мил­лиарда 400 миллионов; ассигнаты гарантированы были национальным имуществом, стоимость которого в это время доходила до 2 миллиардов 445 миллионов. Как видим, дефицита не было; наоборот — оставался избыток. Торговля и промышленность продолжали развиваться; в тече­ние первой четверти 1792 г. Франция ввезла товаров па 227 миллионов, вывезла на 382 миллиона. Словом, экономическое положение Франции было недурно, и это обстоятельство объясняет, между прочим, почему жирондисты, представители финансовой, торговой и промышленной бур­жуазии, оттягивали процесс короля, боялись влияния, который он будет иметь на Европу, застоя в делах.

Но процесс был неизбежен; народ упорно требовал его. Суд проис­ходил в Конвенте . После 10-го августа обыски, произведенные в Тюльерийском  дворце, обнаружили важные документы, переписку короля и королевы с эмигрантами, с агентами иностранных государств. Короля винили в том, что он хотел бежать из Франции, что он обманул народ, что он изменил своему отечеству, вызвав против него коалицию европей­ских государств. Луи Капет предстал перед судом, давал объяснения, путался, не мог оправдаться. Что король был виновен, все соглашались, вопрос другой—как наказать его. Коммуна, якобинцы, революционные общества требовали казни. Жирондисты знали, чего требует народ, но колебались. На каждого депутата падала ответственность. Монтаньяры предложили, чтоб голосование происходило открыто, чтоб каждый депу­тат всходил на трибуну и кратко мотивировал свой голос. Когда Сэн-Жюст начал говорить, жирондистов охватила дрожь: они видели уже, что дело было проиграно; молодой оратор говорил, что немыслимо даже задумы­ваться о том, быть королю казненным или нет; король стоит вне природы; между ним и народом нет естественных отношений; король— чудовище и его следует раздавить. Сийэс взошел на трибуну, чтобы только сказать: «Смерть, без фраз». Барер кончил свою речь словами: «Лишь мертвецы не возвращаются». А жирондисты? Многие из них, бывшие  раньше против казни короля, вотируют теперь за нее. Трибуны уж слишком набиты народом, а монтаньяры так грозны. Буржуазия родилась трусливой. Большинством голосов король приговорен к смертной казни . 21-го января 1793 гор площадь Революции с рассвета начала покры­ваться вооруженным народом. В 8 часов утра короля вывезли из тюрьмы. На одной из улиц внезапно появилась шайка «золотой молодежи» с криком: «к нам, кто хочет спасти короля!» Увы! Голоса затерялись, и юноши моментально рассеялась. Стоя на помосте эшафота, среди всеобщей тишины король сказал: «Французы я умираю невинным. Я хочу…» Музыка заиграла, топор опустился, и палач показал народу голову французского короля…

21 января 1793 года в Париже решением Конвента был казнен король Людовик XVIКороль казнен…

Народ, который казнил своего короля, народ, который отверг Бога, на­род, который дал неограниченную свободу гражданам,—о, такой народ мог привести в страх и трепет всех коронованных особ Европы! Опять соединяются все государства, Англия во главе их, опять подвигаются к Фрак­ции, и на этот раз пока удачнее, чем в первый; главнокомандующий над французской армией Дюмурье, которого все считали вполне преданным  сторонником республики, изменил ей, оставил армию и дезертировал в неприятельский лагерь. Жирондистов погубила измена Дюмурье.

Почва уходила из-под ног буржуазии; революция шла дальше, чем то было желательно ей. Мелкая буржуазия еще-только упрочивалась в боялась возвращения к старым порядкам; ремесленники боялись цехов, крестьяне—феодальных прав и привилегий. Распродавая национальное имущество, революция создала 3 миллиона новых собственников, закре­пила этим свое влияние  на них.  Но мелкая буржуазия—слой промежуточный, социально-политически неустойчивый. Мелкий землевладелец может стать одинаково легко и сельским батраком, и крупным собственником ; городскому ремесленнику одинаково грозят опасность попасть в ряды мануфактурных рабочих и улыбается возможность стать фабрикантом, заводчиком. Политическая партия, представляющая интересы мелкой соб­ственности, также неустойчива, непостоянна. Но процесс социального раз­вития, требующий в мирное время десятков лет, совершается в револю­ционную эпоху с поразительной быстротой. Мы видела в начале революции одно целое—буржуазию и народ—в борьбе со старым порядком. Мы видели, как с 1791 г, это целое распадается на две части— жирон­дистов и монтаньяров. С 1793 г., в который мы вступаем и который на­чался казнью короля, мы увидим гибель Жиронды, разложение  Горы. Бы­вают моменты в истории, когда политическое развитие  партий опере­жает характер экономических отношений, делает, если  можно  так выразиться, скачек через них и, оторвавшись от своего  фундамента  мчится в даль… Это продолжается недолго: экономическая структура берет свое; жизнь властно останавливает безумцев, и чем больше оторвались они  от нее, тем сильнее, тем чувствительнее падение  их. С гибелью  Жиронды буржуазия не погибла; ее время, ее царство  только начиналось. Гора добралась  до высот, на которых она не могла удержаться. Все это мы увидим. Пока же возвратимся к эпической борьбе обеих партий. Жирондисты  нападали  на Дантона , потому что он был ближе всего к ним по  своим социально-политическим  воззрениям. Вожаки Жиронды видели в нем конкурента , популярного в массах, не потерявшего  еще своего революционного  идеализма, понимавшего, что надо  дать массе излить ее накопившийся в течение веков гнев на духовенство, на аристократию , откло­нять ее тем самым от покушений на собственность , не дать движению выйти из политически — революционного русла. Дантон был гением  буржуа­зии, непонятым ею во время революции, но вполне оцененным  впослед­ствии. Современная передовая, сознающая свои классовые интересы буржуазия преклоняется перед памятью Дантона; историки ее благоговеют  перед ним. Жирондисты обвиняли Дантона в растрате общественных де­нег; обвинение основательное? Мы не знаем. Революция не обогатила Дантона; человек широкой, могучей натуры, любящий женщин, он, может- быть, тратил больше, чем позволяли средства. Обвинение смешное по­тому, что оно так же легко могло быть направлено и на жирондиста Ро­лана, министра внутренних дел, и на Камбона, министра финансов, и на парижскую коммуну… Отчеты в то время, при существовании не­скольких центральных учреждений, были неполные, разнородные, конт­роль почти немыслим. Дантон, скрепя сердце, вступил в борьбу с жирондистами; он лучше их знал, сколько общего между ними. Ответ его был краток: «Вы были правы, мои друзья,—сказал он, обращаясь к монтаньярам, — с  этими людьми мир немыслим, Ну, ладно! Пусть будет война! Они не хотят спасти республику с нами, она будет спасена без них и вопреки им!  Обвинение пало. Так же неудачны были вылазки жирон­дистов против Марата: последнего они ненавидели; правда, и Марат с  ними не стеснялся и с трибуны называл их «свиньями, идиотами». Когда по настоянию жирондистов «друг народа» был все же предан суду, Марат был оправдал, и толпа на руках понесла его в Конвент. Жирондисты продолжали бороться. Им во что бы то ни стало надо было сломить мон­таньяров; это был вопрос жизни или смерти. В борьбе с враждебной партией жирондисты затрагивали интересы массы, чем, конечно, вызы­вали озлобление народа. В то время, как Конвент для облегчения народ­ных страданий  назначил максимальные цены на пищевые  продукты и ввел прогрессивный подоходный налог, который падал только на бога­чей, жирондисты выступали против эти мер, говоря, что они мешают свободе торговли. 2-го июня 1793 года население столицы опять подня­лось, окружило со всех сторон Конвент и потребовало ареста двадцати двух  жирондистов. Совершенно разбитые в столице, жирондисты ищут опоры в провинциях. Там у них больше сторонников, таи легче клеветать на монтаньяров, там деятельность их более безответственна. Газеты восстановляли провинциалов против Парижа. Такая агитация дала скоро и свои результаты. Из города Каэна молодая девушка Шарлотта Кордэ, статная, энергичная, красивая, бросает своих родителей и уезжает «за­чем-то» в Париж. Здесь она посылает письмо Марату, в котором про­сит у него аудиенции. Ответа нет; она является к нему лично. Ее  не хотят впустить , ей говорят, что Марат болен, что в данную минуту он сидит в ванне .

Шарлотта Кордэ Шарлотта настаивает, объясняет, что ей нужно сообщить Марату нечто важное , касающееся  измены некоторых революционеров. Ее впускают. Марат сидит в ванне  и там же доканчивает статью для своей газеты. Шарлотта Кордэ начинает ему говорить; он поворачи­вается, чтоб записать. В это время Кордэ вонзает нож в сердце Марата; он успевает только крикнуть: «Ко мне, моя дорогая!» и умирает. На суде Шарлотта Кордэ так объясняет свой поступок: «Я убила одного человека, чтоб спасти сотни тысяч, я убила преступника, чтоб спасти невинных, я убила дикого зверя, чтоб дать спокойствие стране. Я была республиканкой до революции, и мне никогда не недоставало энергии.» 15-го июля Шарлотта Кордэ была казнена. Народ, так же сильно любив­ший Марата, как ненавидела его буржуазия, устроил ему торжественные и великолепные похороны. Женщины, рабочие, истинные демократы плакали, хороня «своего пророка», «друга народа». Народ любил Марата за его энергию, за его непреклонную борьбу с «сильными мира сего», за его простую и бедную жизнь. Долго и еще в первые годы революции, как мы уже сказали, скрываясь от мести буржуазии, Марат жил в по­гребах, там же писал свои статьи и печатал свои газеты. Только после восстания 10-го августа Марат вздохнул свободнее, начал жить открыто. Хотя он не был членом коммуны, последняя отвела ему особую оратор­скую трибуну. Жене своей Марат оставил в наследство ассигнацию в 25 су (50 коп.).

Убийство МаратаУбийство Марата еще больше ожесточило народ против жирондистов, против всех умеренных, снисходительных. Если до сих пор революцион­ные трибуналы осуждали на смерть только аристократов, то теперь и те, которые боролись с аристократией, но которые отставали от рево­люции, казались народу подозрительными и падали жертвами террора. С начала 93 г. во Франции. свирепствует террор, и она все больше и больше погружается в хаос из крови и огня! Казалось, ничто не могло остановить ее, ввести в нормальную колею.  Снаружи враги, внутри враги. Тулон в руках англичан, Лион осажден, Марсель бунтует, вся Ван­дея восстала и идет к Парижу. Партия против партии, и когда остается одна лишь партия, в ней борются друг против друга. Коммуна организует «Комитет общественной безопасности», находившийся в первое время под влиянием Марата; комитет судит, казнит, в каждом квартале суще­ствует свой комитет, каждый должен следить  за гражданами, отмечать подозрительных, доносить  и… казнить.

Конвент  очищается от трусливых и нерешительных. Казнь всюду. Гильотина работает. Вот 22 жирондиста с пеньем Марсельезы всходят на эшафот, вот  Мария — Антуанетта , бывшая королева Франция, а теперь «вдова Капет» умирает так же величественно, как жила; вот герцог Орле­анский, прозванный герцогом Равенство, заподозренный в измене рес­публике. Вот госпожа Ролан, женщина — философ и писательница, любящая свободу. Вот Бальи, первый председатель французского законодатель­ного собрания. За ними еще и еще длинные ряды тех, которые когда-то были идолами толпы, спасителями отечества.. Комитет общественно! безопасности рассылает своих делегатов по всей Франции с поручением очищать страну от внутренних врагов. Освободив город от неприятелей, делегаты заменяют пушечную пальбу гильотиной.

Так в Лионе, так в Тулоне, Марселе и других городах. С вандейцами расправа скорая и крутая. Их деревни сжигают, жителей расстреливают, бунтующих священников топят. Кровавое пламя террора гуляет по Франции.

Для борьбы с внешними врагами Конвент постановляет, чтоб «мо­лодежь шла бороться, чтоб женатые люди ковали оружие, перевозили багаж, артиллерию, доставляли припасы, чтоб женщины шили одежду солдатам, прислуживали в госпиталях, чтоб дети пороли старое белье для перевязок, чтоб старики приходам на площади и там своими словами воз­буждали мужество в юношах, проповедовали ненависть к королям и единство республики». Энтузиазм растет. Внутренние раздоры не ме­шают отчаянной борьбе с врагом. Инженер Карно организует 14 армий, которые рассылаются на все границы. На юго-западе они побеждают испанцев, проникают в Испанию, пока у них не просят мира. Австрийцы обращены в бегство. Пруссаки тоже. Победа на всех пунктах. Что зна­чит армия свободных граждан! Они побеждали при звуках Марсельезы и умирали с криком: «Да здравствует республика!».

Террор был результатом того критического положения, в котором оказалось революционное правительство. Перед ним стояла великая за­дача—спасти республику, укрепить демократию, сломить реакцию. Па­риж, центр и глава революции, окружен был врагами. Казнь жиронди­стов восстановила против Конвента большинство департаментов, усилила в провинциальной  буржуазии боязнь диктатуры. Можно только уди­вляться, что Конвент в такое время успевал заниматься выработкой конституции, организацией революционного правительства, созданием но­вого государственного  устройства. Как мы уже сказали, развитие революции выдвинуло  на сцену социальный вопрос. В 1793 г. границы Франции (восточная и юго-западная) были заняты неприятелем (пруссаки и австрийцы—с одной стороны, испанцы—с другой), портовые го­рода блокировались англичанами. Сношения с внешним миром почти прекратимся. Торговля страдала от этого. Правительство делало все но­вые выпуски ассигнатов, курс которых при каждом новом выпуске падал. Чтобы  вызвать  еще большее понижение их курса (который, действи­тельно, дошел в одно время до 1/4 стоимости ассигнация), английское правительство и роялисты подделывали их и заполняли ими финансо­вый и торговый рынок. Спекулянты повышали цены на все продукты, ростовщики брали невероятные проценты, крупные торговцы скупали за очень низкую плату товары и хранили их ожидая повышения цен. Рабочие, низкая заработная плата которых не соответствовала вздоро­жанию пищевых продуктов, мелкие ремесленники и торговцы, не нахо­дившие больше на рынке необходимых для работы материалов и това­ров, роптали, требовали энергичных мер. Экономический вопрос для них начал подавлять политический. Кондорсэ писал в это время: бедняки чувствуют, что, несмотря на политическую свободу, они ослаблены неравенством имуществ » Рабо предвидел неизбежную эволюцию капи­талистического общества. «Я думаю, писал он, что демократическое пра­вительство не может долго существовать при огромном неравенстве имуществ, потому что это неравенство порождает другие формы неравен­ства, число которых возрастает до бесконечности; в более или менее от­даленном времени нация окажется разделенной на два класса . Народ становится ничем, чернью, сбором каналий. Тогда демократическое пра­вление исчезает, республика не существует больше, нарождается  ари­стократия… Так писали буржуазные демократы, но самыми радикаль­ными мерами, до которых они доходили для устранения экономического неравенства,—были уничтожение побочного наследства, которое должно идти в пользу республики, раздающей его беднякам равными долями, и введение подоходного налога. Мы видели уже, что некоторые шли дальше, доходили до аграрных законов. В Париже в рабочих и ремесленных квар­талах образовывались революционные общества, обгонявшие якобинцев в том, что они только политикой занимаются и не интересуются улуч­шением материального положения неимущего класса. Новый вопрос создавал новых агитаторов: Варле, Жака Ру в Париже, Шарлье, Лянжа в Лионе ж т. д. Варле требовал, чтобы «блага, приобретшие на счет общественного достояния, путем мошенничества, ажиотажей, монополий, скупки, становились национальным имуществом». Особенно сильно было озлобление против скупщиков. В петиции против вздорожания мыла парижские прачки писали: «Законодатели!  Голова тарана пала под мечем законов; пусть же мечт законов опустится на тех обществен­ных кровопийц, на тех людей, которые постоянно выдают себя за дру­зей народа и которые ласкают  его, только чтобы лучше задушить его. Мы требуем казни  скупщиков и ажиотаторов». 25-го февраля население  предместий восстало с криками:  «хлеба и мыла», разнесло много магазинов и лавок, нагнало страх на буржуазию, вызвало недовольство Конвента. Нет сомнения, что роялисты пытались эксплуатировать  в пользу реакции народную нищету и вызываемое ею недовольство. Рабочие были слишком  преданы республике, чтобы поддаться на эту удочку, но они хотели уже социальной республики. Шомет, прокурор парижской коммуны , говорил : «Бедняк, как и богач, и больше чем богач, совершал рево­люцию; все изменилось вокруг бедняка, только он один остается в преж­нем положении; он выиграл от революции  только право жаловаться на свою нищету». Если в Париже, где промышленность  в то время была еще мало развита, население предместий ограничивалось только  требованием максимальной  цены на продукты и казни спекулянтов, подделывателей фальшивых ассигнатов и скупщиков, то в Лионе, где промышленность  на­ходилась уже на более высшей степени развития, пролетарские  требова­ния шли  дальше. В 1792 г. в Лионе шелковое производство  переживало кризис; рабочие голодали, требовали назначения минимума заработной платы. Крупные торговцы, испуганные требованиями рабочих, боялись  дальнейшего развития революции, желали реакции. Роялистам было на  руку настроение  лионских жирондистов. Мэр жирондистов Нивьер прошел благодаря лишь голосам роялистов. Якобинцы вели  одновременно  борьбу с политической  реакцией и с экономической эксплуатацией . Якобинец Шалье, прокурор коммуны, казнил одинаково аристократов  и богачей. Там же, в Лионе, зарождаются первые зачатки фурьеризма, идея о фаланстернях ,  производительных ассоциациях  (Ланж).

Конституция 24-ю июня 1793 г., самая передовая конституция , которую когда-либо знала история человечества  , признает «право на жизнь» и  «право на труд», первые требования рабочего класса. Пункт 21 первой  части конституции  гласят: «Общественная помощь  есть священ­ная обязанность . Общество  обязано  приходить на помощь несчастным гражданам, доставляя им  работу или доставляя средства существования неспособным к работе  . 35-й, последний , пункт признает право народа на  восстание. «Когда правительство нарушает права народа, восстание на­рода или части народа есть священнейшее право и необходимая обязан­ность». Верховная власть принадлежит совокупности всех граждан; граж­данином считается всякий француз, достигший 21-летнего возраста. Граждане разделены на избирательные округи по 50000 граждан в каж­дом. Избирательные округи собираются ежегодно для избрания депута­тов в Конвент. Конвент имеет право предлагать законы и издавать де­креты. Чтобы закон вошел в силу, он подлежит голосованию всего на­рода. «Исполнительный совет» (министерство) состоит из 24 лиц и выбирается Конвентом из списка кандидатов, выбираемых народом. Все должностные лица (чиновники и судьи) выбираются народом. Все фран­цузы—солдаты и должны быть обучены военному искусству.

Конституция объявляет французский народ «другом и естественным союзником всех свободных народов».

Конституция 1793 года никогда не применялась; в том же году (в октябре) Конвент решил, что в виду критического положения, в кото­ром находится Франция, конституция вступит в силу только по оконча­нии войны; но война пережила республику и кончилась монархией.

Пока же Франция управлялась революционным правительством, в основе которого лежал принцип централизации. Низвергнув короля, Кон­венту пришлось сейчас же организовать новую исполнительную власть. Функции ее распределены были не между отдельными лицами, а между комитетами. 14-го марта 1793 г. создан был «революционный трибу­нал», преследовавший всякие контр- революционные предприятия, всякие покушения на свободу, равенство, единство и целость республики; члены трибунала (их было 6) назначены были Конвентом; решения их были безапелляционны. Законы эпохи террора наказывали смертной казнью всякого, кто пытался восстановить королевскую власть или всякую дру­гую власть, нарушающую народное верховенство, кто предлагал вести переговоры с неприятелем, прежде чем последний признает независи­мость, суверенитет, единство и неделимость республики, эмигрантов, возвратившихся во Францию или взятых во время войны. Граждане, объявленные «вне закона» и схваченные с оружием в руках, была каз­нимы через 24 часа без суда и следствия. В каждой коммуне существовал «комитет надзора», следивший сначала за иностранцами, а впоследствии ставший «революционным комитетом». 6-го апреля основан был «Коми­тет общественного спасения», фактически игравшей во время террора роль центрального правительственного учреждения; он состоял из 9 чле­нов, среди  которых были: Барер, Кутон, Сэн-Жюст, Робеспьер и др.; он принимал все необходимые меры внешней и внутренней обороны, контро­лировал и следил за деятельностью временного исполнительного ко­митета, министров, генералов, всей администрации; он имел право аресто­вывать и предавать суду агентов исполнительной власти. В ведение дру­гого комитета, «Комитета безопасности», входили полицейские функции,  слежение за частными лицами.

Таковы были официальные колеса сложного государственного меха­низма. Конвент мало-помалу терял свое значение; борьба жирондистов с коммуной, угрозы жирондистов вызвать из провинции национальных гвардейцев из «богатых семей», чтобы охранять депутатов, подорвали  престиж его. В Париже господствовала коммуна, изредка приходившая в столкновение то с обществом якобинцев, то с комитетами. В провинции господствовали комиссары, агенты «Комитета спасения». Обнародование конституции, ее демократический народный характер, подтверждавший суверенитет всего народа, опровергли клеветы Жиронды насчет дикта­туры Парижа, примирили департаменты со столицей. В годовщину вос­стания 10-го августа 1793 г. в Париже состоялся торжественный брат­ский праздник делегатов, съехавшихся из 82 департаментов. Боязнь феде­рализма, в стремлении к которому повинна была Жиронда, боязнь видеть Францию, подобно Швейцарии, разделенной на несколько самостоятельных республик, окончательно рассеивалась. Целая груша революционе­ров, с Дантоном во главе, Камил Демулен, Фабр д’Эглянтин, Фильто, Вестерман и др. заговаривали о необходимости умерить террор, о воз­можности для республики быть снисходительной, остановить работу гильотины, объявить революцию законченной, войти в нормальную колею жизни.

Уже заговаривая о снисходительности , Дантон разоблачал свое родство с жирондистами, рвал повод к подозрениям. «Снисходительные» были подозрительны в тот момент, когда революции приходилось выдержи­вать самую сильную и самую яростную атаку контр-революции. Уме­ренность в таких случаях—свидетельство о слабости; умеренность способна была задушить революционную энергию народа в тот самый мо­мент, когда  энергия эта должна быть напряжена до крайности для гигант­ской Борьбы. Дантон , как и, жирондисты, как и всякий другой предста­витель крупной буржуазии, считал революцию законченной , победившей, а победитель может, должен быть снисходительным. Для левого крыла монтаньяров, для Сэн-Жюста , Робеспьера, Кутона и др., революция еще не победила; Сэн-Жюст говорил: «кто делает революцию наполовину, тот роет себе могилу». Так думала мелкая буржуазия, так думали рабо­чие. Идеологи первой не сознавали,  что их идеал—утопия, что царство мелкой собственности еще не наступило и никогда не наступят; идеологи вторых еще бродили в потемках, искали ощупью дороги, представляли самый крайний революционный элемент.

Монтаньяры разделялись на три фракции: дантонистов, робеспьеристов и гебертистов. Робеспьер соединял их в борьбе с королевской властью, в борьбе с жирондистами; но  ни дантонисты , ни гебертисты  не отвечали его идеалу. Одни хотели остановиться, другие шли слишком далеко. Но своему образу жизни, но своей психологии, по своим воззре­ниям Робеспьер был типичным мелким буржуа, гениальным представителем  своего класса. Он жил в Париже на квартире у столяра, в скромной, чистой и опрятной обстановке, одинаково далекой и от погреба Марата, и от роскошных палат г-жи Ролан, жирондистки . Враг нищеты  и роскоши, он мечтал для человечества о семейной идиллии и  маленьком достоянии, обеспечивающем  жизнь. Он любил часто повторять: «нужно, чтоб каждый имел 3.000 франков ренты в год, не больше». Сам безусловной честности  и безупречной нравственности , он требовал тех же качеств и от своих современников. Он хотел морализовать, нравственно очистить  челове­чество, развить  в нем все лучшие гражданские добродетели . Политическое  общество якобинцев, всецело находившееся под влиянием Робеспьера, часто дебатировало вопросы морали, народного образования. «Неподкупный» был непреклонен, непоколебим в политике, которой следовал, в принципах, которых держался. Когда в Конвенте возбужден был вопрос об уничтожении  невольничества в колониях, когда один депутат заметил, что такой акт может повести за собой отпадение колоний от Фран­ции, Робеспьер воскликнул: «Погибай колонии, лишь бы не погибли прин­ципы». Он шел по разнамеченному  пути апостолом демократии, полу­богом в глазах народа. Современники варили в какую-то чудодействен­ную силу Робеспьера , поклонялись ему, обожали его. Я уж сказал, что он был противником, до революции , смертной казни; еще в 1791 г. он произнес блестящую  речь против нее. Нет сомнения, что террор не отвечал его нравственному идеалу , но его принципы , интересы демократии, стремление довести  революцию до конца толкали  его все больше и больше по пути террора. Гений революции, созданный и выдвинутый ре­волюцией же, он выше всего ставил закон. При короле закон был попран; народ восстал 10-го августа во имя закона против королевского беззако­ния; отныне господствовал закон. Мы увидим дальше, как этот чрезмер­ный дух законности преждевременно погубил Робеспьера; я говорю— преждевременно, потому что все равно он должен был погибнуть, будущ­ность не ему принадлежала. Робеспьер был человеком верующим—он ве­рил в Верховное существо, порицал пропаганду атеизма, защищал священ­ников, но, конечно, только тех, которые перешли на сторону революции. Все это отталкивало его от тех «ярых анархистов», Гебера, Варле, Жака Ру, Шалье, Шомета и др., которые не видели в собственности святое-святых, давали силе преимущество над законом, были атеистами, кощунствовали. Потопление священников в Вандее, сентябрьские дни, лионские казни, ряд ненужных жестокостей—были делом гебертистов, маратистов, и Робеспьер ненавидел их за это. Коммунальное правление и военное министерство были в руках гебертистов. Два человека среди них пользовались наибольшей популярностью: Гебер и Шомет. Первый— расчетливый, холодный, циничный до жестокости— приобрел популяр­ность благодаря своей газете «Отец Дюшэн», расходившейся  некоторое время в 80.000 экземпляров. Второй- пылкий, искренний, был любим населением за свои личные качества и простой образ жизни. Шомет, сын сапожника, проявил особенный революционный энтузиазм в бур­ные дни переворота. Вскоре после 10-го августа он выбран был прокурором коммуны. В этой должности Шомет отличился рядом гуманных  мер, как-то: отменой телесных наказаний, практиковавшихся еще в исправительных домах, организацией даровых обедов для бедняков,  бес­пощадным преследованием разжата, проституция,, порнографических произведений и картин. Гебертисты вели энергичную антирелигиозную  пропаганду. Ученики философов-материалистов , они были почти все атеистами. Особенно сильное антирелигиозное  движение среда народа началось еще с октября 1792 г., когда само  духовенство, отказываясь  присягать конституции, интригуя с реакцией, развратничая даже , подрывало  в жителях всякое чувство доверия и уважения к  служителям  церкви. Уже тогда начали раздаваться требования, которые  вскоре  и осуществила коммуна под влиянием Шомета. Гебертисты превращали  церкви в общественные склады, золотые  кресты и чаши—в монеты,

церковные решетки—в ядра, медных ангелов и колокола—в пушки. Гебертисты же убедили парижского епископа Гобеля отказаться от своего сана. Примеру Гобеля последовало еще много духовных лиц. Увлекаясь своей атеистической пропагандой, Шомет предлагает коммуне декрети­ровать  боготворение Разума. 10-го ноября устраивается в соборе Па­рижской Богоматери праздник в честь Разума. Бога нет; бог—это чело­веческий разум; ему нужно поклоняться, курить фимиам, молиться. В своей борьбе с церковью гебертисты дошли до создания другой, светской церкви. Каждый десятый день (декады) в церквах справляется служба в честь Разума, там читаются конституция, декларация прав человека я гражданина.

Дофин Людовик XVIIРобеспьер был очень недоволен характером, который принимала антирелигиозная пропаганда. Он опасался, что борьба с католицизмом восстановит против Франции такие народы, как, напр., бельгийский, у которого господствующей церковью была католическая. Робеспьер до­ходил до того, что считал гебертистов агентами иностранных держав, в интересах которых были все эти крайности, но выступать против «крайних», в интересах революции, он не мог. Он мог это сделать только тогда, когда его террор, его беспощадное преследование всех «снисходи­тельных» сняло с него всякое подозрение в снисходительности. Вот по­чему он повел открытую борьбу одновременно и против Дантона, и про­тив гебертистов. Сэн-Жюст, правая рука Робеспьера, талантливо и умно нападает на дантонистов и, нападая на них, удерживает за собой массу, шедшую за гебертистами. Камил Демулен повел в своей газете «Старый Кордельерец» горячую, но не всегда тактичную кампанию про­тив террора. Сэн-Жюст отвечает ему в своем докладе 1794 г. «Вы хо­тите республики—пишет он,—но если вы не хотите в то же время того, что образует ее, вы задушите народ под развалинами ее; а то, что обра­зует республику, это—полное уничтожение всего того, что противодей­ствует ей.» Обаяние гебертистов заключалось в их революционном ра­дикализме. Сэн-Жюст радикальнее их. «Вы жалуетесь, продолжает он, на революционные меры; но мы умеренные в сравнении со всеми дру­гими правительствами. В 1788 г. Людовик XVI расстрелял 8000 чело­век обоего пола в Париже, на улице Мэле и на Новом Мосту; король возобновил эти сцены на Марсовом поле, король вешал в тюрьмах; утопленники, которых находили в Сене, были его жертвами; при нем было 400000 арестованных; ежегодно вешали 1500 контрабандистов, коле­совали 3000 человек. Парижские  тюрьмы были переполнены. Во время голода король посылал войска против народа. Посмотрите на Европу: здесь 4 миллиона заключенных, криков которых вы не слышите, тогда как вы своей отцеубийственной умеренностью доставляете торжество всем врагам вашего правительства.

Ваш революционный трибунал казнил в течение года 300 человек; а разве испанская инквизиция не совершила больше? Разве английские трибуналы никого не убили в этом году? Разве Бендер не жарил детей бельгийцев? А тюрьмы Германии, в кото­рых погребен народ; о них не говорят вам? Разве говорят о снисходитель­ности королей Европы?»

сен-жюстЧто могли ответить на это дантонисты? Они были разбиты, но вместе с ними разбиты были и гебертисты, когда Сэн-Жюст дальше забрался в их самую сильную крепость—социальный вопрос. Совершилась рево­люция в политической жизни, но она не проникла, еще в экономический строй—продолжает он,—правление страны зиждется на свободе, но эко­номический строй еще на денежной аристократии, создающей преграду между народом и свободой. Преграду эту надо уничтожить,—и Сэн-Жюст предлагает целую программу социальных реформ: обеспечить довольство всему народу, раздать национальные имущества беднякам, запретить наследство по побочной линии, гарантировать образование всем детям… Программа эта кажется нам теперь и недостаточной, и утопичной, но она была огромным прогрессом в описываемую нами эпоху, когда еще слабый пролетариат не формулировал пи своей минимальной программы, ни своего центрального и основного требования—обобществления средств производства и обмена.

Доклад Сэн-Жюста произвел сильное и глубокое впечатление на на­род, убедившийся, что революция не останавливается, не притупляет энергии, заботится о бедных и обездоленных; для дантонистов и гебер­тистов доклад этот прозвучал погребальным звоном. Они созрели для гильотины. Поводом к аресту дантонистов послужила скандальная исто­рия подлога, в которой замешан был один из них: Фабр д’Эглянтин; он повлек за собой других. Не без внутренней душевной борьбы подписал Робеспьер приказ об аресте Дантона, которого он не мог не ценить за его великий ум и мощный характер, Камилла Демулена, к которому он привязан был с детства, которого он отрывал от горячо любимой молодой жены и ребенка. Но принципы выше всего; революция жалости не признает. Уже с января 1794 г. носились в Париже слухи о готовящемся гебертистами восстании, говорили даже что выработан уже план и назначен день восстания; гебертисты рассчитывали на военное министер­ство, в котором были их креатуры, на армию, в которой были их гене­ралы (Ронсэн, Россиньолъ). Вечером 13-го марта арестованы была Гебер, Моморо. Вэнсэн, Ронсэн; в одном процессе с ними фигурировал богатый немецкий банкир, Анахарсис Клоп, «друг человечества», философ революции, не взлюбленный Робеспьером за его атеизм. Все они обви­нялись в сношениях с иностранцами, в кознях против защитников народа. Через 2 недели арестованы были Дантон, д’Эглянтин, Демулен, Филиппо и др. Их обвиняли в снисходительности, в заигрывании с контр — революцией , в сношениях с королевской семьей… Были ли улики налицо? Сомнительно. Дантона предупреждала о готовящейся грозе, советовали ему убежать, он отвечал: «Они не осмелятся»,—и ошибся. Они осмели­лись. Подсудимым почти не дали говорить, не выслушала их защиты. Судьи спешили, боялись волнений; в народе слышался глухой, правда, еще очень глухой, ропот. Все подсудимые приговорены к смерти. На эша­фоте Дантон шепчет про себя: «0, моя жена, моя дорогая, я не увижу тебя больше», но спохватывается: «Смелее, Дантон!» и подставляет голову. За несколько дней до казни Дантон говорил: «Я влеку за собой Робеспьера».

Борьба фракций, война и Вандея, безостановочная работа в Париже гильотины не мешают реформаторским предприятиям революции. В самый разгар междоусобия Конвент организует во Франции первоначаль­ное образование, выдает ежегодно значительное пособие в пользу боль­ных, нищих, инвалидов и стариков, начинает продажу конфискованных  имуществ эмигрантов. Положение рабочих начало немного улучшаться. Организация 14 армий с 1 1/2 миллионами солдат отвлекала на поле боя массу рабочих; с другой стороны, спрос  на рабочие руки внутри страны сильно увеличился. Армия требовала ружей, обуви, одежды; фабрики, доставлявшие необходимые продукты, усиленно работала; покупатели церковных земель и земель эмигрантов давали работу по устройству вновь приобретенных имений. Революция дала толчок развитию современной промышленности. В начале 1794 г. Конвент ввел максимум заработной платы, но, благодаря спросу на рабочие руки, рабочим удается в неко­торых отраслях добиться повышения заработной платы. Рабочие нацио­нальной типографии требовали уже восьми — часового рабочего дня.

Революция, порвавшая со старым миром, вводила новые обычаи и порядки. В обращениях употреблялось не «господин», а «гражданин», друг другу говорили «ты». Национальным гимном стала Марсельеза. Вве­дена была десятичная система для монет и мер. Франк стал монетной единицей; метр, литр и грамм единицами меры и веса. На место христианского  летосчисления установлен новый календарь; год разделен на 300 дней; каждый месяц делился не на недели, а за декады (10 дней). Вместо воскресенья празднуется каждый десятый день. Месяцы носят новые названия  соответствующие временам года: вандэмьер (сбор вино­града), брюмер (туманы), фримэр (холод), нивоз (снег), плюнноз (дожди), вантоз (ветер), жерминаль (посев), флореалъ (цветы), прэриаль (луга), мессидор (жатва), термидор (жара), фрюктидор (фрукты). Год начинался 22-го сентября, т. е. первого вандэмьера. Эра велась с 1792 г. Календарь этот функционировал только до 1805 г., когда Наполеон Бонапарт, провозглашённый императором, восстановил христианское летосчисление.

Упрощение календаря, монетной и меровой системы, более редкие праздники соответствовали интересам развивающихся промышленности и торговли.

Буржуазия, освобожденная от феодальных уз, стремилась к наживе, к свободной эксплуатации  труда и естественных продуктов, к развитию внутреннего рынка и приобретению внешних рынков, к политическому спокойствию страны. Режим террора мешал ей. Система обысков в Па­риже,  паспортов  цивизма (гражданственности), гильотина, целые города, раздираемые междоусобицей, введение максимальной цены на товары— все это ограничивало  свободу торговли, свободу обогащения. Робеспьеровская морализация нации, проповедуемая им простота нравов сужи­вали рынок ограничивали спрос на предметы роскоши. Границы Фран­ции, занятые отовсюду неприятельскими войсками, стесняли торговые сношения с другими странами.

Буржуазия надеялась, что после казни главных вожаков демагогиче­ской организации (гебертистов), после казни умеренных революционеров (дантонистов) страна вздохнет свободнее, примется за накопление бо­гатств, даст простор капиталу… Между тем террор все продолжался. Робеспьер стал фактически диктатором Франции; Конвент молчал; Коми­тет общественного спасения был в руках Робеспьера; мэр Парижа (Пайян) к комендант национальной гвардии (Анрио) были его ставлен­никами; общество якобинцев молилось на Робеспьера; якобинцы имели своя комитеты и своих агентов по всей Франции; должностные лица выбира­лись и назначались из среды якобинцев. Враги Робеспьера пускали про него слухи, что он стремится к диктатуре, восстановлению монархии. Робеспьер видел, что идеал его трудно осуществляется, видел, что в то время, как он и его приверженцы ведут борьбу за чистоту принципов, за демократию, за дальнейшее развитие революции, под ними и помимо их ведется другая борьба—борьба материальных интересов, борьба за лучшее существование, за наживу, видел, что почва ускользает у него из-под ног. Он видел все это и еще больше ожесточался, все больше замыкался в себе, все решительнее шел к своей цели. Чем больше сам обще­ственный строй, сами новые учреждения становились на  пути к осуще­ствлению его идеала, тем больше казалось ему, что причина в личностях, что стоит только устранить личности, и все пойдет, как он об этом меч­тал. Вот почему тюрьмы продолжали быть переполненными, гильотина казнила ежедневно до 100 человек, население предместий, где находились кладбища, жаловалось на порчу воздуха, боялось эпидемий. В тюрьме сидел еще социолог Кондорсэ; Ослен и «отец химии» Лавуазье были каз­нены; за ними женщины, кокотки, в салонах которых собиралась «зо­лотая молодежь», жены Гебера и Демулена… Народ с удивлением спра­шивал себя: к чему все эти казни? Какая польза от них революции? Сами члены Конвента начинали бояться за свою жизнь, исподлобья смо­трели на Робеспьера, которого они уже называли между собою «тираном», задумывались о мерах положить конец террору… Робеспьер еще больше усилил их опасения, когда внес 10-го июня новый закон, значительно сокращавший процедуру ареста и суда. Конвент робко запротестовал, внес поправку, требовавшую разрешения Конвента при аресте членов его. За месяц до этого Робеспьер провел закон, гласивший, что «французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души»; закон бестакт­ный, потому что посягал на антирелигиозные чувства большинства ре­волюционеров. Вскоре состоялся праздник в честь Верховного Разума; Робеспьер шел впереди процессии, с огромным букетом цветов в руках, занял самое высшее место на трибуне во время торжества на Мар­совом поле. Противники его пользовались всем этим, говорили, что Робе­спьер, захвативший в свои руки всю гражданскую власть, стремится стать шефом духовной власти, полубогом. Слухи эти подкреплялись мистической болтовней одной женщины, выдававшей себя за «Матерь Божью», а Робеспьера за своего пророка. Проведя закон 10-го июня, Робеспьер не появлялся больше на заседаниях Комитета общественного спасения, предоставив закону продолжать кровавое дело террора. Другие члены комитета Бийо-Варэн , Коле д’Эрбуа жаловались на отсутствие Робеспьера… Мало-помалу недовольные последним начали собираться вместе, сговариваться, готовиться к атаке на «тирана». Робеспьер, как маньяк, продолжает свое дело «очищения». Недовольство растет, ропот усиливается, переходит в угрозы. Втайне и крайне осторожно против­ники собирают улики против «неподкупного». 8-го термидора по рево­люционному календарю (26 июля 1794 г.) Робеспьер является в Кон­вент, всходит на трибуну, мечет громы и молнии против упадка респу­бликанского духа, против продажности, умеренности, требует еще крови… Но странно! Речь кончена—аплодисментов нет. Один из друзей Робе­спьера предлагает, чтоб речь последнего была, по обыкновению, напеча­тана и разослана по Франции. Конвент отказывает; гроза прибли­жается. На следующий день, исторический день 9-го термидора, с утра шум, волнение в Париже; враги и сторонники Робеспьера готовятся к бою. Всюду бьют в набат. Робеспьер является в Конвент; его обвиняют, он хочет оправдаться; ему не дают говорить. Председатель звонит, звонит без конца. Робеспьер задыхается от злобы, от бешенства. «Председатель убийц, дашь ты мне, наконец, слово?»—восклицает он. Депутаты кри­чат: «долой тирана» и решают арестовать Робеспьера, Сэн-Жюста и Кутона. По дороге в тюрьму их освобождают, отвозят в здание городской думы. Здесь друзья Робеспьера просят, требуют от него сигнала к восста­нию. Робеспьер отказывается. Почему? Дух ли законности, боязнь, неже­лание идти против закона говорили в нем? Или боязнь, что восстание не удастся, что рабочие кварталы, не простившие ему казни гебертистов, не отзовутся на призыв? Пока ведутся споры, в думу врываются жандармы; один из них стреляет в Робеспьера и простреливает ему нижнюю челюсть. На улицах читают декрет Конвента, которым Робеспьер, Сэн-Жюст и Ку­ток объявляются «вне закона». Раненого Робеспьера привозят в здание Комитета общественного спасения. На следующий день, 10-го термидора, в 4 ч. вечера, казнь. Осужденных везут в фургоне на эшафот. Безумствующая толпа бежала за фургоном, проклинала, насмехалась над теми, кого ждала гильотина. Улицы, дома были покрыты народом.. Неизвестные лица, скрывавшиеся до сих пор, вынырнули наружу; богачи и полуголые, убран­ные цветами кокотки любовались с балконов на зрелище и кричали: «На смерть! На гильотину!»

Казнь Робе­спьера Какой-то мальчишка облил кровью дом, в кото­ром жил Робеспьер, когда похоронный фургон проезжал мимо. В диком экстазе толпа подкупленных женщин бросилась в тюрьму, где находилась старуха Дюилей , и  задушила  ее. Лакей какого-то дворянина сорвал с лица Робеспьера повязку, которая поддерживала нижнюю челюсть. Робе­спьер вскрикнул  от боли. Нож опустился..

В тот же вечер аристократический  Париж был  шумно весел. Везде театры, балы, концерты. Роскошь , богатство, разврат праздновали свое освобождение. У театров блестящие, раззолоченные  кареты, которых давно уже не видела столица. При выходе швейцары в ливреях спраши­вали: «Прикажите  карету, 6аррин?  В тюрьмах неудержимая радость, тор­жество. Стража бессильна. Все тюрьмы открыты. Роялисты считали ре­волюцию законченной, республику погибшей, предвидели возврат  к про­шлому. К прошлому—деспотизма и гнета. Но они ошиблись. К прошлому буржуазия, которая победила, не намерена была возвращаться. Она начала ликвидировать  революцию, но по своему. Она сохранила все, что револю­ция дала ей для укрепления ее классового господства , и она безжалостно  выбрасывала за борт все, что было для нее излишним, вредным наро­стом , все, что напоминало демократию, равенство , народные права.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.