Главная » Греция

Измена Павсания и переход главенства на море к Афинам

Опубликовал в Март 18, 2015 – 4:51 ппНет комментариев

Когда в 477 г. борьба с Персией возобновилась, Спарта стала во главе вооружений, и начальником соединенного флота был назначен её полководец Павсаний. В 479 году он, скорее в силу своего официального положения, чем каких-либо замечательных талантов, сделался самым выдающимся лицом в борьбе греков с персами. Он командовал союзными войсками в битве при Платеях, и хотя дошедшие до нас рассказы о ней не позволяют сколько-нибудь приписывать ему победу, но на время он обратил на себя глаза всей Греции. Характерным для спартанца образом успех опьянил его, и он начал считать себя скорее властителем греков, чем их выборным вождем. Когда из платейской добычи Аполлону был посвящен в Дельфах золотой треножник, Павсаний написал на нем только свое имя. Когда его стерли и заменили именами государств, принимавших участие в битве, он должен был почувствовать себя лично оскорбленным. Он уже знал, насколько отлично было положение персидского полководца; во всяком случай, раз у него было в руках высшее начальство, от него нельзя было ожидать особенного повиновения. Вероятно, очень скоро после платейской битвы он начал мечтать о том, как бы ему сменить подчиненное положение спартанского вождя на блеск и свободу вассала великого царя. Командуя союзным флотом греков, он успел вытеснить персов из Геллеспонта и Босфора.

Он взял Византию и там нашел среди пленников многих друзей персидского царя. Через них ему представился случай открыть изменнические сношения, с Персией, о которых он давно мечтал. Он позволил пленникам бежать и послал царю письмо, требуя себе награды за оказанную этим услугу. «Я желаю, — гласило письмо, если верно привел его Фукидид,—жениться на твоей дочери и подчинить твоей власти Спарту и остальную Элладу». Ксеркс принял его предложение с восторгом и для содействия ему послал агента на азиатский берег Босфора. Греки всего этого не знали и, пожалуй, даже не подозревали, но результат сказался довольно ясно на поведении Павсания. Он стал поступать так, как будто бы уже обладал тою властью, к которой стремился. Он окружил себя иноземными телохранителями, заменил единобрачие греков гаремной жизнью персов, сталь обращаться с воинами различных греческих отрядов как с рабами, сечь их и подвергать необычным у греков наказаниям. Союзники начали сравнивать высокомерие и грубость Павсания с обходительностью и мягкостью афинян, вождь которых, Аристид, прославился полным беспристрастием. Вожди союзных отрядов сблизились с афинянами и предложили им взять на себя начальство над флотом вместо спартанцев. Чистый общеэллинский патриотизм, вероятно, отверг бы это предложение, но гнет войны с Персией прекратился, и это снова выдвинуло эгоистичные стремления государств!». Потомство не может порицать Афины за то, что они заняли положение, для которого считали себя подходящими. Между Спартой и союзниками тотчас произошел полный разрыв, и полководцы афинян приняли от имени своего государства предложенное им предводительство. Когда вести обо всем этом достигли Спарты, Павсания тотчас отозвали, а с ним вернулся и весь спартанский отряд. По прибытии Павсания, его поведение было подвергнуто расследованию, но, к удовольствию судей, не оказалось возможным поставить ему в вину что-либо определенное. Поэтому он остался на свободе в Спарте и продолжал свои изменнические сношения с Персией. Но подозрения против него были настолько сильны, что помешали спартанцам назначить его начальником союзного флота. Вместо него был назначен и послан в Геллеспонт Доркид.

Между тем положение дел там значительно изменилось. У афинян оказалось достаточно времени, чтобы утвердиться в их новом положении, и они не выказывали желания отказываться от него. Спартанцам оставалось или подчиниться Афинам, или совсем выйти из союза. Они выбрали последнее и вернулись в Спарту. С тех пор последняя не назначала вождей, и предводительство Афин осталось бесспорным.

Современники не заметили всей важности этого события. Спартанцы отказались от ответственной роли предводителей без особенной неохоты. «Они предпочитали,— говорит Плутарх,— видеть своих граждан воздержными и послушными законам, чем повелевать всею Грецией». По словам вукидида, они примирились с новым положением афинян, не опасаясь за будущее. Но при свете последующих событий кризис представляется очень важным. Тут снова выдвигается стремление греческих государств к обособленности, на время ослабленное гнетом персидских войн. Исчезла возможность осуществления платейского союза. Установленное там религиозное и атлетическое празднество сохранилось в течение ряда веков; но ежегодное собрание представителей, постоянное общее войско, символ панэллинского патриотизма,— все это исчезло навсегда. Началось то, что Грот называет «раздвоением греческой политики». На место единого общего союза, какой мы видим после персидских нашествий, скоро явились два союза: один — из государств материковой Греции, под руководством Спарты; другой — из островных и азиатских государств, сначала под руководством, а потом под властью Афин. Оба эти союза сначала относятся друг к другу очень ревниво, но не вступают в открытую вражду; а затем соперничество получает характер явного ожесточения и, наконец, приводит к самоубийственной пелопоннесской войне. Запутанные частности последующего периода становятся всего понятнее, если рассматривать их как ступени перехода Греции от единства 479 г. к полному разрыву, следующему за началом пелопоннесской войны в 431 г.

Дальнейшая карьера Павсания мало касается нас здесь. Впрочем, она заслуживает упоминание как один из многих случаев измены, представляемых Элладой даже в её лучшее время. Из Спарты он все еще сносился с Персией. Власти подозревали его, но не могли подтвердить своих подозрений. Ходил слух, что он составил план еще более опасный, чем все его интриги с персами, — именно поднять против Спарты гелотов. Восстание их было Дамокловым мечом, постоянно висевшим над её головой. Их можно было удерживать в покорности, только держа постоянно в страхе. Если бы они нашли себе поборника среди самих спартанцев, волны их восстания легко могли бы поглотить все государство. Но, наконец, власти получили доказательства, подтверждавшие их подозрения. За интереснейшим рассказом о раскрытии виновности Павсания читатель должен обратиться к главам 128 — 134 первой книги Фукидида; рассказ этот особенно интересен потому, что представляет собой один из редких случаев, когда мы можем так же ясно видеть жизнь Спарты, как мы наблюдаем постоянно жизнь Афин. Там подробно описано, как раб Павсания выдал его послание эфорам, как Павсаний бежал в храм и был уморен там голодом. Если бы понадобились дальнейшие доказательства, то карьера Павсания доказывает полную неспособность Спарты и её учреждений взять на себя руководство соединенною Грецией.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.