Главная » Смутное время

Конец смуты

Опубликовал в Апрель 23, 2013 – 7:23 ппНет комментариев

Рыженко Павел . БратияПрочный и постоянный государственный порядок рисо­вался всем русским людям, собравшимся в Москве осенью 1612 года, в совершенно определенном виде. На Московское государство надо избрать царя «государя благочестивого, по­добного прежним природным государями» . Московское цар­ство должно было оставаться монархией: иного образа пра­вления не представляли себе и в мыслях: нам без госу­даря нисколько быть невозможно. Да и ни в которых госу­дарствах нигде без государя государство не стоит». Одна­ко, по вопросу о том, какова должна была быть эта монар­хия и кто должен стать царем, долгое время не могли придти к полному согласию. Причиною этого было, во-первых, то, что за время смуты успели несколько измениться взгляды на царскую власть, а, во-вторых, что те, кто призваны были волею судеб решать вопрос о царском избрании, принадлежали к кругам русского общества, которые успели очень  далеко разойтись между собою за истекшие перед тем десять лет.

Выше уже было указано, что прежние представления о твердой царской власти, едва ли не более древней, чем сама русская земля, стали незаметно со времени смерти Фе­дора Ивановича уступать место совсем новым мыслям о царе, который правит при участии своих подданных. Ис­ходя от тех же бояр, которые затеяли смуту, мысли эти постепенно шли по общественной лестнице вниз, проникая более широкие круги. Мы видели в свое время, что представляла собою запись Василия Шуйского: это не было на­стоящее ограничение власти государя, но, добыв подкрестную запись, бояре были уже на пороге закрепления своей старой мечты о договорных отношениях с царем. Новые мысли о власти царя тогда же нашли себе яркое, выражение в словах послов, князя Волконского и дьяка Иванова, гово­ривших, что и прирожденному царевичу Дмитрию не уси­деть бы на престоле, если бы его на государстве не похотели. Самозванцы не мало способствовали разложению воззрений на царскую власть; не первый Лжедмитрий, кото­рый стоит головой выше всех ложных царей и царевичей, и Тушинский Вор, псковский вор Сидорка или Матюшка , Лжепетр, действовавший вместе с Болотниковым, и дру­гие, промелькнувшие в смуту и прикрывшиеся чужими именами проходимцы. Их не уважали, ими помыкали и, призна­вая их, по крайней мере наружно, государями, никто никогда не думал, что власть этих государей могла бы быть не только неограниченной, подобно власти царя Ивана Василь­евича, но сколько-нибудь действительной настоящей властью правителя. Словом, облик царя у людей, обращавшихся во­круг самозванцев, незаметно поникал и бледнел и превра­щался в опошленный призрак. Свою долю в изменении взглядов на царскую власть внесли переговоры о пригла­шении царей из иноземцев—Владислава и Карла-Филиппа; переговоры эти были настоящим рядом, торговлей: пригла­шавшие предъявляли ряд условий, требовали обязательств и обещаний и настаивали на своих требованиях даже тогда, когда не могли поддержать их силой.

Однако, наряду с совсем новыми, до смуты не известны­ми взглядами на царя, сохранялись, и притом с большой устой­чивостью, старые привычные мысли о государе, «подобном прежним природным государям». В противоположность царям-выскочкам вроде Шуйского, он должен быть «излюблен­ным», т.е. правильно избранным, всею русскою землей; в противоположность самозванцам, он должен быть «прирождённом», т.е. таким, у которого есть права на престол, даваемые ему его происхождением, и, наконец, он должен быть  своим, русским, в противоположность намеченным царям-иноземцам, приглашение которых (я разумею королевича Вла­дислава) сказалось одной из самых неудачных затей Смутного времени. Мысль о таком национальном, всей землей «излю­бленном» царе, кажется, мелькнула впервые, когда устойчи­вая и домовитая северно-русская земщина шла освобождать Москву под начальством Скопина-Шуйского; но герой похода 1609—1610 г.г., первый прообраз будущею национального русского царя, рано сошел в могилу. Второе ополчение—Ляпунова и третье Пожарского и Минина—не имели гото­вых кандидатов на престол, которых можно было бы срав­нить со Скопиным Шуйским. Но в переписке земских миров и в грамотах обоих ополчений постоянно встречаются на поминания о великом деле, которое должно завершить патри­отический подвиг освобождения столицы: «на Московское государство выбрать государя всею землей российской дер­жавы», «подобного прежним природным государям» «из своих прирожденных бояр, а иных земель иноверцев не хотеть».

Когда столица была действительно освобождена, оба взгляда, старый и новый, должны были столкнуться, потому что в Москве осенью 1612 года встретились и столкнулись приверженцы и представители того и другого.

Тех, кто был в Москве в ноябре и декабре 1612 года и интересовался строительством русской земли после великой разрухи, ею перенесенной, можно разделить прежде всего на пришедших освобождать столицу и на жителей Москвы, ими освобожденных. В свою очередь освободители распа­даются на земское ополчение и казаков, а среди жителей Москвы—я, конечно, имею в виду только тех, кто принимал участие в политических делах — были бояре, принявшие при­зрак власти после свержения Шуйского, и были сменившие их у власти беззастенчивые дельцы, действовавшие именем короля Сигизмунда. Правда, иные из них, быть может, самые крупные, вроде боярина Салтыкова и дьяка Грамотина, успе­ли бежать до прихода Пожарского, но среди сдавшихся 26 октября было все же немало людей и этого склада. Всем помянутым сейчас слоям и группам пришлось теперь искать общего языка, пришлось волей и неволен действовать вме­сте, вариться в одном котле. Немудрено, что дело не сразу пошло гладко. Русские ополчения никогда, ни до смуты, ни во время ее, ни после, не отличались прочностью, и способностью долго сохранять сплоченность и дисциплину; к тому же земские люди востока и севера были очень утом­лены после почти годового непрерывного пребывания в по­ходе. Понятно, поэтому, что детей боярских и крестьян, шедших под Москву вслед за князем Пожарским и Кузьмою Мининым, неудержимо потянуло домой, как только их пер­вая непосредственная задача была выполнена. Уже в конце ноября ополчения в Москве оставалось очень немного, го­раздо меньше, во всяком случае, чем казаков, которых в то время считали до четырех с половиною тысяч. Те, кто все же оставался, были, конечно, в деле общеземского стро­ительства и в вопросе о выборе царя представителями наи­более старинных охранительных взглядов и составляли ядро, тянувшее к своим прежним вождям—Пожарскому и Минину. Казаки, продолжавшие, по имени по крайней мере, признавать своим вождем князя Трубецкого, вновь получили благодаря убыли земского ополчения, очень большое влияние. Мы уже знаем, что это не были самые крайние слои казачества; те ушли из-под Москвы еще летом; с князем Трубецким оста­лись только сравнительно умеренные, которые не совсем чу­жды были общеземским стремлениям к спасению родины. Все же это были казаки, т.е. мало дисциплинированные члены шаек, для которых благо родины и теперь еще оставалось слишком тесно связанным с наполнением их собственных кар­манов за счет беззащитных обывателей. Их нельзя было распустить, потому что им некуда было уйти: дома, осед­лости у них не было; нельзя было их и разослать на службу в другие города: слишком они были ненадежны. Самое их содержание зимою 1612 — 1613 годов было источником боль­ших забот и больших неприятностей для подмосковного насе­ления, уже много успевшего натерпеться: за недостатком припасов в самой Москве казакам отводили какую-нибудь волость или обширные вотчины того или иного монастыря, где им предоставляли производить реквизицию съестных при­пасов, фуража для лошадей и даже шуб. Волей-неволей даже Пожарский и Минин должны были следовать примеру За­руцкого и Трубецкого. Вот эти то люди, беспокойные и бес­покоившие других, получив снова временный численный пе­ревес, старались оказывать влияние на общегосударственные дела и поднимали вопрос о государе еще до созыва Земского собора. Современники передают, что они «примеривали в ца­ри», с одной стороны, молодого Михаила Романова, и с другой, покровительствуемого ушедшим на юг атаманом Заруц­ким «воровского Калужского», т.е. маленького сына Марины Мнишек. Сохранились известия, что среди больших бояр и после окончания московской осады не умирала мысль о царе Владиславе Жигимонтовиче. Но бояр в это время мало кто слушал. В отношении к ним господствовало двоякое настро­ение: их прежнее поведение в годы смуты, их властолюбив и надменность не способствовали их популярности, а их, правда, по большей части невольное, сидение в осаде вместе с поляками заставило многих подозревать их в слишком боль­шой близости к Гонсевскому и Салтыкову с товарищами. С другой стороны, усталые, измученные от осады бояре вну­шали жалость и сочувствие, как можно думать сводившее на нет первоначальное чувство недоверия к ним. Впрочем, многие из бояр, напр., князь Ф. И. Мстиславский, выйдя из осады, разъехались из Москвы по своим вотчинам. Возможно, что им хотелось отдохнуть от перенесенных лишений; воз­можно также, что отъезд их был вызван желанием на время укрыться от недоверчивых взглядов, какими смотрело на них московское население. Из ставленников и сторонников Сигизмунда некоторые, как мы уже знаем, успели бежать, другие, наиболее замешанные в злодеяниях и хищениях, вроде Федора Андронова, были арестованы сейчас же по сдаче Кремля; о них велось следствие; попытка бежать не спасла Андронова от заслуженной им судьбы, и вместе с некоторыми из своих товарищей он был казнен еще до приезда в столицу избранного царя. Более мелкие и менее заметные люди этой группы постарались как можно скорее отмежеваться от преж­них друзей и примкнуть, как это всегда делают бессовест­ные люди, к стороне, взявшей верх. Они не выделялись слишком ярко, но занимались происками за спиной других, стараясь главным образом обеспечить свое благополучие при устанавливавшихся новых порядках. Как бы то ни было, в Москве сошлись люди разных взглядов, разных настроений, с разным прошлым, и хотя мысль о приведении страны в порядок и об избрании царя преобладала у всех, однако, пи одна из различных групп, нами сейчас очерченных, не была достаточно сильна, чтобы получить решительное преобладание над другими. Вот почему и до Земского собора, и во время его занятий в Москве не было согласия и спокойствия; «Не могли все на одного согласиться, одни хотели одного, другие другого, все говорили равное и всякий хотел учинить по сво­ей мысли, и так провели не мало дней». Таков отзыв со­временника — летописца о московских спорах, происках и раз­говорах. Такова была обстановка, в которой пришлось дей­ствовать временному правительству, образовавшемуся летом в Ярославле и теперь продолжавшему свою деятельность в столице. До сентября это были «по избранию всяких чинов людей Московского государства у земских и у ратных дел стольник и воевода князь Дмитрий Пожарский с товарищи»; теперь во главе его стояли боярин князь Д. Т. Трубецкой к тот же Пожарский. Расположившись в Москве, они  приня­лись налаживать управление общегосударственное и местное: устраивали приказы, назначали воевод, вели борьбу с многочисленными шайками, без устали продолжавшими гра­бить русскую землю, а главное, старались собрать в пустую государственную казну подати, которые давно все отучились платить, которые не желали вносить даже те, кто не был ограблен и лишен своего достояния.

Однако, главной заботой временною правительства был созыв Земского собора, державная учредительная власть ко­торого должна была дать государству не новое устройство, и государя, «без которого нисколько не возможно было быть». Л ело, без того сложное, затруднялось постоянными переры­вами сношений, опасностями от везде сновавших грабителем и разбойников. Намеченный на 6-е декабря собор замедлился созывом, и по всей вероятности был открыт только около 20 января 1613 года. Это был самый многочисленный и самый полный из Земских соборов, созывавшихся до тех пор; в Московском государстве; он был многолюднее, чем собор 1598 года, избравший Бориса Годунова; со случайными при­зрачными соборами, которые якобы избрали Василия Шуй­ского и Владислава, его нечего и сравнивать. По самым тщательным и подробным подсчетам, число его членов долж­но было быть немногим менее тысячи человек: сюда вхо­дили некоторые члены Боярской Думы, представители духо­венства, столичного и провинциального, средние и, низшие придворные и столичные чины, представители московских посадских людей, выборные почти от всех городов и уез­дов, за исключением только тех, которые были заняты ино­странными войсками или захвачены Заруцким. Выборные от городов центральной России состояли, главным образом, из дворян и детей боярских; от севера и востока прибыли те са­мые посадские люди и свободные, крепкие, домовитые кресть­яне, которые так много способствовали избавлению Москвы. Опоминаются также уездные люди. т.е. крестьяне некоторых южных уездов, напр., Серпейского, Новосильского, Брянско­го. Так как в та время там уже не было свободных крестьян, то из приведенного известия делали нередко вывод, что на соборе 1613 года присутствовали крестьяне вообще, т.е. не только свободные, или «черные», как тогда говорили, но и жившие на владельческих землях и в то время уже сильно зависевшие от помещиков. Но известия все же слишком крат­ки и отрывочны; поэтому сказать наверно, были ли на соборе представители владельческих крестьян, мы все-таки не мо­жем. Это—предположение, которое нельзя решительно от­вергнуть, но нельзя и подтвердить.

Уже выше говорилось, как различно должны были быть настроены люда, думавшие об избрании царя. Среди при­ехавших на собор было много и таких, которые, будучи твердо, даже слепо убеждены, что царя избрать необходимо, совершенно не знали, кто может быть достойным кандида­том в государи. Вот почему не сразу был найден человек, на котором все сошлись и согласились; вот почему «многое волнение было всяким людям, каждый хотел по своей мысли делать, каждый про разных говорил». О ком же могла идти речь на соборе, как о будущем русском царе ?

О членах домов, мимолетно занимавших русский про­стат после смерти царя Федора Ивановича, говорить не приходится: Шуйские давно потеряли былую привязанность московского населения; они были кроме того всё в плену, и если имя бывшего царя Василия и было названо на соборе, то разве лишь одинокими голосами, не нашедшими отклика. Не думали, конечно, и об остатках Годуновых, рассыпанных и развеянных после 1605 года. Кандидатуры иностранных принцев были решительно отвергнуты в первые дни после открытия собора, когда было принято соборное решение: «литовского и свейского короля и их детей за их многие не­правды и иных никоторых земель людей на Московское го­сударство не обирать, потому что литовский король Москов­ское государство разорил, а свейский король великий Нов­город взял обманом». Вполне понятно, что так скоро и решительно была отвергнута мысль о подтверждении избра­ния королевича Владислава; уж очень беззастенчива и ко­варна была политика его отца по отношению к Московскому царству; уж очень много зла сделали русской земле разные выходцы из Польши вроде Сапеги, Лисовского, Ружинского и других. Наконец, у самых искренних сторонников сбли­жения с  западным соседом едва ли могла сохраниться надежда, что 16-летний королевич вырвется из-под опеки отца и на самом деле приедет в Москву. Труднее было принять подобное же решение относительно шведского королевича Карла-Филиппа, об избрании которого сам же Пожарский вел такие тонкие переговоры в Ярославле. Говорят, что и в Москве Пожарский оставался сторонником воцарения Карла-Филиппа, но с ярославских переговоров прошло много вре­мени : королевич, несмотря на обещания, собирался в Россию столь же туго, как его двоюродный брат и соперник Влади­слав. У русских, между тем после освобождения Москвы руки были гораздо свободнее, чем полгода назад в Ярославле. И вот верх взяли противники избрания шведского принца. Когда, около времени созыва собора, из Новгорода от на­чальника шведских войск Якова де-ла-Гарди приехал по­сол Богдан Дубровский, ему было отвечено: «того у нас и на уме нет, чтоб взять иноземца на Московское государство, а что мы с вами ссылались из Ярославля, и мы ссылались для того, чтобы нам в те поры не помешали, а как Бог Московское государство очистил, и мы рады с вами за помощью Божией биться и идти на очищение новгородского государства». После такого ответа вполне понятно и последовавшее за ним соборное решение. Заодно с иностранными принцами отвер­гли и неприемлемую искони для русской земщины мысль об избрании «воренка», «и Маринки с сыном не хотеть», чи­таем мы в том же соборном постановлении.

Песков М.И. Воззвание Кузьмы Минина к нижегородцамВ Московском государстве издавна были на службе та­тарские «царевичи», напр., касимовские, отцы которых вы­ехали когда-то из Орды и стали подданными Московского государя. Почетный титул, который они носили, заставил и о них поговорить на соборе; но кому могла придти мысль на самом деле сделать царем касимовского или сибирского царевича? Если их титул заставил поднять о них речь, то только для того, чтобы решительно их отвергнуть.

Раз все нерусские кандидаты в цари были отведены, то оставались свои, люди боярской среды. О них и должна была идти речь на соборе. Можно думать, что собор обсуждал или мог обсуждать вопрос об избрании вождей освободительного ополчения: Трубецкого и Пожарского, бояр князя Воротын­ского, князей Василия Васильевича и Ивана Васильевича Го­лицыных, князей Ф. И. Мстиславского, наконец, стольника Михаила Федоровича Романова.

Боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого вы­двигала казачья среда еще до собора, но ни прежняя деятель­ность самого князя, ни положение этого тушинского боярина среди московского боярства не могли обеспечить за ним большого числа сторонников. Стольник и воевода князь По­жарский принадлежал к захудалому роду и не был боярином; по всему, что мы о нем знаем, он был лично скромным чело­веком, который не мечтал о царском венце для себя. Самое известие о его притязаниях, гласящее вдобавок, что он ис­тратил 20.000 рублей на подкуп членов собора,—известие позднее и ненадежное,—исходит от человека, имевшего к По­жарскому личные и притом малоосновательные притязания едва ли князь Пожарский был серьезным кандидатом и едва ли его имя собрало бы очень много голосов. Князь Иван Ми­хайлович Воротынский занимал одно из первых мест среди боярских родов в смуту и до нее. В годы междуцарствия он кривил душою менее других; его имя было почтенным име­нем, но Воротынские никогда не были близки к старым московским царям, а личные заслуги князя не были, доста­точно великими, чтобы, упираясь на них, он мог достигнуть царского престола. Князья Мстиславские и Голицыны не были потомками Рюрика; их предки происходили от великих кня­зей литовских; однако, благодаря брачным союзам знатных литовских выходцев с московским княжеским домом, братья Голицыны оказывались прямыми потомками в седьмом колене великого князя Василия Дмитриевича, а князь Мстиславский— правнуком Ивана III. У того и у другого были прямые связи с угасшими прирожденными государями. Однако, многое гово­рило и против них: Мстиславский, всегда считался малодаро­витым и ничтожным человеком; его робкое поведение и уступчивость в годы междуцарствия уронили его еще бо­лее в общественном мнении. Впрочем, Мстиславский и сам никогда не изъявлял притязаний на престол: и в 1606 г. и, кажется, вторично, в 1610 г. он даже отказался от возможного избрания. Личность князя Ивана Голицына заслонялась личностью его старшего брата—князя Василия, бывшего в то время в плену в Польше. Князь Пожарский называл Ва­силия Васильевича «столпом». Он, действительно, был та­ким. С начала смуты его имя постоянно встречается среди самых видных, хотя и далеко не самых почтенных деятелей смуты: его измена решила участь царя Федора Бо­рисовича, вместе с Шуйским он свергнул Лжедмитрия, а позднее вместе с Ляпуновым свел и Василия Ивановича. Энергичный и властный человек, но в то же время ковар­ный и неискренний, он сумел сохранить большое влияние среди московских бояр, что и было, вероятно, причиной, почему гетман Жолкевский удалил его из Москвы, отпра­вив его вместе с Филаретом Романовым в посольство под Смоленск. Но как избрать человека, который томился в плену во враждебном государстве ? Да и согласились ли бы иметь царем кого-нибудь из Голицыных или князя Мстиславского представители спасшей Русь земщины, в глазах которой большое Московское боярство так уронило себя в годы смуты? Наконец, и Мстиславский и оба Голицыны были бездетны, и притом в летах, что ставило ребром трудно разрешимый вопрос о продлении царского рода.  Оставался последний возможный кандидат—16-тилетний юноша, Михаил Федорович Романов.  Хотя и не княже­ского происхождения, род Романовых-Захарьиных-Юрьевых давно стоял в первых рядах московской знати. С угасшим царским домом его соединяло свойство, и хотя в жилах Михаила Федоровича не было крови прежних московских царей однако, память о родственных узах, соединявших Ро­мановых с царями Иваном и Федором, должна была еще сохраниться. Хоть и не случайной была опала, наложен­ная царем Борисом на братьев Романовых, но она была слишком жестокою, а перенесенные страдания, во всяком случае, не соответствовали вине: когда из пяти братьев вер­нулись только двое, на этих, разбитых нравственно и фи­зически людей стали смотреть, как на безвинных жертв годуновского произвола. Недавняя, и многим еще памятная, связь Романовых со старой династией и облик мучениче­ства должны были привлекать к ним сочувствие земщины на избирательном соборе. Конечно, дело шло не о главе семьи: невольный инок, потом митрополит, и даже наре­ченный патриарх. Филарет Никитич, не мог занять престо­ла ; да и слишком силен и властен был этот человек, тень которого заметна во всех событиях смуты от 1598 года до отъезда его в великое посольство: у него должно было быть много врагов, и его кандидатура, если бы она могла быть поставлена, вызвала бы, конечно, отпор. Но у Фи­ларета был сын наследник и продолжатель рода, к кото­рому перешли все светские права отца. К нему то и шло сочувствие заседавших на соборе. Недаром, по сохранив­шемуся известию, предложение об избрании Михаила ис­ходило от дворянина, который «предложил на соборе вы­пись о родстве царском, как благочестивый царь Федор Иванович, отходя от сего света, вручил свой скипетр и венец двоюродному брату своему боярину Федору Никитичу». Но за Михаила Федоровича  Романова должны были стоять на соборе не одни представители земщины. Привезенный в Тушино пленником, его отец стал там своим, и притом большим человеком. Наиболее умеренные из быв­ших тушинцев, не сочувствовавшие «воренку», и все уме­ренное казачество должны были поддерживать не кого ино­го, как сына нареченного тушинского патриарха, которого казаки примеривали в цари еще в ноябре 1612 г. Летописец рассказывает, что одновременно с галицким дворянином 7-го февраля предложил избрать «природного государя Михаила Федоровича» также атаман донских казаков. Противо­положные друг другу во всем, галицкий дворянин и дон­ской атаман сходились на одном избраннике на царство, потому что он был одинаково близок и земщине, в обшир­ном смысле этого понятия, и казакам, ранее действовав­шим в Тушине.

Угрюмов Григорий Иванович. Избрание Михаила Федоровича Романова на царство 14 марта 1613 годаДля больших московских бояр М. Ф. Романов должен был также быть наиболее желательным кандидатом. Хотя бояре и плохо вели дела Московского государства, но они все еще считали себя силой и не теряли надежды сохранить прежнее влияние при новом царе. Для этого удобнее все­го был царь без личного авторитета, молодой и неопыт­ный, каким на самом деле и был М. Ф. Романов. «Выберем Мишу Романова: он молод, разумом не дошел и нам бу­дет поваден, — писал боярин  Ф. И. Шереметев боярину князю В. В. Голицыну в Польшу. Подтвердить вполне подлинность  этих слов мы, к сожалению, не можем, но они могли быть сказаны, потому что их смысл вполне соответ­ствовал интересам боярского круга. Молодой царь, почти ребенок, не мог сейчас же стать опытным и энергичным правителем, а его властный отец мог ведь и не вернуться из плена, как, действительно, не вернулся из него князь В. В. Голицын. Было еще одно обстоятельство, которое должно было остановить внимание бояр, именно на М. Ф Романове: распадаясь на отдельные кружки, сталкивавшие­ся, что избрание Михаила Федоровича не было случай — бояре самых различных направлений в отношении именно Михаила Романова были объединены тесным родством с ним, достаточно сказать, что из так называемых «седьмочисленных» бояр — четверо: И. Н. Романов, кн. Б. М. Лыков, Ф. И. Шереметев и сам князь Ф. И. Мстиславский — прямо или по сво­им женам приходились ему дядями или двоюродными братьями. А про Ф. И. Шереметева мы достоверно знаем, что он очень усиленно хлопотал об избрании царем Михаила. Так выясняется, что избрание Михаила Федоровича не было случай­ностью. Именно он должен был быть избран на царство, потому что из всех возможных избранников он был, по  положению своей семьи среди тогдашнего русского обще­ства, по деятельности его отца и по своим личным свой­ствам, самым приемлемым и желанным царем.

Около трех недель продолжалась избирательная борь­ба; 7-го февраля М. Ф. Романов был намечен. 21 го февраля последовало его окончательное избрание при участии вызван­ных в Москву бояр, с князем Мстиславским во главе. Со­бор был единогласен в своем решении, которое было объ­явлено московскому народу с Лобного места на Красной площади. С этой минуты закончились полномочия времен­ного правительства Трубецкого и Пожарского: с 26-го фев­раля грамоты и указы стали писать уже от имени «госу­даря царя и великого князя Михаила Федоровича».

По словам летописца, новый царь был «в то время у себя в вотчине». Сейчас же после избрания к новому царю поехало торжественное посольство, которое 14-го мар­та нашло его вместе с матерью, инокой Марфой Ивановной, в Ипатьевском монастыре, близ города Костромы. Очень вероятно, что вотчиной, о которой говорит летописец было  село Домнино, расположенное в Костромском уезде: вероятно, будущий царь с матерью отправился туда на отдых и поправку после освобождения из Кремлевской осады, ко­торую он должен был выдержать вместе с другими представи­телями московской знати. Повидимому, ко времени от 21-го февраля по 14-е марта или вообще к первым месяцам 1613 г. надо относить событие, не слишком важное само по себе, но яркое и характерное. В настоящее время его можно счи­тать вполне выясненным и сомневаться в нем уже не при­ходится. Все Московское государство было полно казачьими станицами и шайками интернациональных искателей приключений; грабивших все, что было возможно. Последствия раз­лития смуты в народных массах продолжали сказываться в полной мере; очищение земли от грабителей и разбой­ников было еще впереди. Такие «воровские станицы», не­сомненно были и в Костромском уезде. Весть о том, что новый царь избран, должна была распространиться очень быстро; скоро узнали, что этот царь находится или еще недавно находился в своей вотчине, в незащищенном селе. Отсюда естественное желание «воровских станиц» захватить нового государя; для простых воров он мог быть предме­том выкупа; если эти воры были польскими выходцами, то захват и, может быть, даже убийство Михаила стали бы ответом на отвержение Владислава. И вот, в Домнино, от­куда незадолго до того выехал новый царь, быть может, сознательно искавший защиты в крепком Ипатьевском мо­настыре, явился воровской отряд, по преданию состоявший из «литовских людей». Максим ФАЮСТОВ (род. 1974). Иван СусанинСтароста Домнинской вотчины, кре­стьянин села Деревниц , Иван Сусанин, который в силу; того именно, что был старостой всей вотчины, должен был знать, куда выехал Михаил Федорович, отказался сообщить его местопребывание, а под рукой отправил своего зятя Богда­на Сабинина предупредить царя о грозившей ему опасно­сти. За это он был замучен и убит «ворами» по одному рассказу—в лесу, куда он завел врагов, будто бы взявшись их провести к царю, по другому—и, кажется, более ве­роятному,- среди села Домнина, в назидание и на страх домнинским крестьянам. Подвиг домнинского старосты не остался незамеченным: в 1619 году Михаил Федорович; на­делил дочь и зятя Сусанина землёю  и навсегда освободил их от уплаты податей, или, как тогда говорили, «обелил» их; преемники его неоднократно подтверждали его пожалова­ние. В последний раз оно было подтверждено в 1837 году.

14-го марта боярин Ф. Шереметев и рязанский архи­епископ Феодорит поднесли Михаилу всенародное избрание. По словам летописца, и сам государь и его мать сначала со слезами отказывались от опасной чести, выпавшей на долю молодого человека, ссылаясь на его юность и на ра­зорение страны, так что «едва его, государя, умолили».

2-го мая новый государь торжественно вступил в Москву; его венчание на царство происходило 11-го июля. Как мы не знаем многих подробностей в работе Земского собора, избравшего царя, так ,мы не знаем и всех тех перего­воров, какие имели место в первые месяцы его царствования в тени его престола. Можно, во всяком случае сказать одно: ни бояре, ни бывшие тушинские- дельцы, ни  другие лица, принимавшие участие в событиях Смутного времени, не могли забыть записи царя Василия Шуйского и двух договоров об избрании Владислава 4/14-го февраля и 17/27-го августа 1610 г. Царские обещания и царские обязательства были делом слишком недавним, могли казаться завоеваниями слишком заманчивыми, чтобы не оставить места попыткам закрепить их и при новом царе. Многим могла совершенно естественно придти мысль, что Михаила хоро­шо было бы связать подобными же обещаниями и обяза­тельствами. Об этом должны были много говорить; веро­ятно, кое-что предпринято было, чтобы от слов перейти к делу. Может быть, к молодому царю обратились неглас­но и негласно же просили подтвердить то, что сказано было в договоре с Владиславом, или по крайней мере в подкрестной записи Василия Шуйского. Можно думать и другое: от имени Земского собора могло быть представле­но царю челобитие, просьба исполнить то, что обещал Ва­силий и чего требовали от Владислава. До нас не сохрани­лось ни одного правительственного документа, который хо­тя бы намеком говорил о каких-нибудь обязательствах, принятых на себя Михаилом при воцарении, или тем более о  каких-нибудь ограничениях его власти; но об этом сохра­нялись хотя и смутные но упорные предания, крепко дер­жавшиеся до XVIII столетия. Политические обычаи, устано­вившиеся в смуту, показывают, что мысль связать Михаила обязательством, обещанием или хотя бы только просьбой, обращенной к нему, могла легко возникнуть. Но, с дру­гой стороны, дворянская и крестьянская земщина шла в Москву, чтобы получить царя, «подобного прежним госуда­рям», и об ограничениях его власти думала мало, потому что все несчастья обрушились на нее именно при новых договорных царях. В 1613 г. боярство потеряло свое былое значение, а удержавшимся близ власти дельцам, заключав­шим договор под Смоленском, приходилось приспособиться к новым течениям. Голоса сторонников договора с новым царем должны были глухо звучать и на соборе и вокруг него, и поэтому негласное обещание править с боярами или же согласие на челобитие собора быть мягким в опалах было пределом возможного в тех разговорах, которые ве­лись с царем о его власти весною 1613 года.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.