Главная » Путешественники

Начальник Амурской экспедиции. Адмирал Невельской

Опубликовал в Октябрь 30, 2012 – 7:49 дпНет комментариев

Начальник Амурской экспедиции.Адмирал НевельскойСредства на Амурскую экспедицию должен был выделить министр финансов граф Вронченко. Тупой, ограниченный чиновник, прославившийся лишь своими кутежами, он не уяснил себе зна­чения Амура для России. Не более того разби­рался граф и в финансовых вопросах. Рассказы­вали, что, когда Вронченко назначили министром финансов, он бросился в ноги царю, уверяя его в своей неспо­собности. «Всё это вздор, — ответил Николай, — я прежде не управлял государством, а вот научился, — научишься и ты». Так Вронченко 8 лет, до самой смерти, «учился» управлять финансами России, к великому удовольствию своих друзей кутил. И вот этот граф, ярый противник идеи Невельского, должен был решить вопрос о финансировании Амурской экс­педиции. Чтобы ограничить действия ее начальника и ли­шить его возможности осуществить свои «сумасбродные и дерзкие» намерения, Вронченко определил ежегодную сумму расходов на экспедицию всего в 17 тысяч рублей. В то же время на содержание одной только губернаторской канцеля­рии на Камчатке им была отпущена вдвое большая сумма.

Тем не менее, Геннадий Иванович покинул негостеприим­ный Петербург в радостном настроении. Он был полон энер­гии и решимости. В его воображении возникали планы один другого смелее. Но он не увлекался. Трезво разбираясь в соз­давшемся положении, он учитывал все возможности. И к мо­менту прибытия в Охотск он уже наметил в основном про­грамму действий экспедиции.

На обратном пути из Петербурга Невельской задержался в Иркутске. Еще в прошлые свои наезды сюда он познако­мился в доме генерала Зорина с его племянницей Екатериной Ивановной Ельчаниновой. Этой миловидной, веселой и в то же время мечтательно-серьезной девушке в ту пору было всего 19 лет. Совсем недавно она закончила Смольный Институт. Екатерина Ивановна и Геннадий Иванович виделись всего три раза. Встречи эти были случайные, короткие. Екатерину Ива­новну окружали молодые, блестящие офицеры из свиты Муравьева. И, конечно, в сравнении с ними простой и скром­ный 38-летний Невельской был малозаметной фигурой.

Но Екатерину Ивановну заинтересовал этот моряк, кото­рый пренебрег своим личным благополучием ради блага Родины. С трепетным вниманием слушала она рассказы об его подвигах и мужестве, негодовала, узнавая о неприятностях, которые пришлось ему претерпевать от высокопоставленных сановников. В ней зародилось чувство глубокого уважения к Геннадию Ивановичу. Каждая даже мимолетная встреча с ним пробуждала в девушке желание сделать и свою жизнь такой же целеустремленной.

А Геннадий Иванович, беседуя с Екатериной Ивановной, видел, что перед ним не чопорная, легкомысленная велико­светская жеманница, а молодое чистое существо, чье сердце открыто для добра и правды. Не из вежливости расспраши­вала она о подробностях его злоключений, о сущности и зна­чении амурского вопроса. В ее внимании Невельской видел настоящее сочувствие.

Так завязалась дружба, перешедшая в большое, настоя­щее чувство. И когда Геннадий Иванович, возвратившись из Петербурга, сделал предложение, оно с радостью было принято.

Скромно, в присутствии самых близких людей, отпраздно­вали свадьбу. Теперь Невельской перестал чувствовать себя одиноким. В лице Екатерины Ивановны он приобрел верного, надежного, любящего друга.

Но настало время, когда начальник Амурской экспедиции должен был уехать, чтобы вступить в свои обязанности.

— Мое место рядом с мужем, куда бы ни забросили его судьба и долг, — твердо заявила Екатерина Ивановна.

—  Это невозможно, — доказывал Невельс!кой, — нельзя женщине пускаться в такое далекое, полное опасностей путе­шествие. Край, где предстоит мне жить, дикий, пустынный, необжитой.

Но Екатерина Ивановна твердо стояла на своем. Ее не пугали ни тяготы пути, ни лишения и невзгоды на месте. Она говорила, что хочет принести посильную пользу мужу, хочет быть ему достойной подругой.

Скрепя сердце, Геннадий Иванович дал согласие. В начале мая Невельские выехали в Охотск.

«Вы знаете, — писала родным с дороги Екатерина Иванов­на, — что я была готова встретить всякие препятствия и не­удобства, но действительность превзошла все, что могло на­рисовать мне воображение. Никогда не могла я себе предста­вить, что такие дороги существуют на свете. То приходится вязнуть в болотах, то с величайшим трудом пробираться по непроходимым лесным дебрям, то взбираться на скалы по невероятно крутым тропинкам, то, наконец, переправляться вплавь через быстрые реки».

23 дня добирались Невельские до Охотска. 1100 верст про­ехали они верхом по дикому, гористому Охотскому тракту. Последние десять верст Екатерину Ивановну несли на носил­ках — ома окончательно выбилась из сил.

В письме от 28 июня (10 июля) 1851 г. Екатерина Иванов­на, не скрывая радости, извещает родных о прибытии в Охотск.

Геннадий Иванович жестоко упрекал себя за то, что усту­пив настояниям жены взял ее с собой из Иркутска. Теперь, решил он ей необходимо остаться в Охотске.

«…Но это было бы невозможно, мои друзья, неправда ли,— писала Невельская своим родным. — Я была бы самая низ­кая, если бы осталась сидеть спокойно (в Охотске). в то вре­мя как мой муж рисковал бы жизнью при борьбе за свою честь и за честь отечества. Борьба между нами продолжалась несколько часов, но я вышла победительницей, и до конца по­следовала за мужем».

С чувством большой гордости Екатерина Ивановна далее пишет: «Мы поплывем на «Байкале»… Как странно… первый корабль, который я увидела в своей жизни… именно тот ко­торым мой муж командовал во время его чудных открытий».

…На «Байкале» плыли до Аяна. Там пересели на барк «Шелехов» — большое трехмачтовое судно, принадлежавшее Российско-Американской компании. С попутным ветром Амур­ская экспедиция в полном составе, при двух кораблях, напра­вилась в Петровское, в залив Счастья. Погода благоприят­ствовала плаванию. Переход до Петровского свершился быстро, без приключений, и Екатерине Ивановне казалось, что после пережитых испытаний она действительно плывет к счастью.

Но на подходе к заливу на море пал густой туман. Насту­пила темень. Предосторожности ради оба судна стали на якорь. Решено было дожидаться утра.

Однако наутро серая «мрачность», как говорят моряки, по- прежнему застилала горизонт. Видимость была плохая. Осто­рожно, при полуспущенных парусах, продвигались суда ко входу в залив.

Внезапно на «Шелехове» возникла тревога. У его форт-штевня отошли две обшивные доски и, несмотря на все приня­тые меры, барк стал быстро тонуть. Невельской направил судно к ближайшей мели. В это же время «Байкал», сопро­вождавший «Шелехова», также наткнулся на песчаную бан­ку. Положение стало опасным.

Женщины, сопровождавшие своих мужей на зимовку, в страхе метались по палубе тонущего барка. Матросы, ка­заки, офицеры изо всех сил откачивали воду, но она непре­рывно прибывала. Жена командира проявила все мужество и силу духа русской женщины. Эта недавняя институтка, впервые столкнувшаяся с грозной опасностью, не испугалась. Она успокаивала женщин, ободряла детей.

—  Я ручаюсь вам, что мы не погибнем, — говорила она.

Невельской распорядился спустить шлюпки и перевезти всех женщин на «Байкал», стоявший на мели несколько по­одаль. Сколько ни уговаривали Екатерину Ивановну первой сесть в шлюпку, она не соглашалась.

—   Я жена командира, — твердо отвечала она, — муж мой говорил мне, что три подобном несчастье командир и офицеры съезжают с корабля последними. Я съеду с корабля тогда, когда ни одной женщины, ни детей не останется на нем. Про­шу вас заботиться о них.

Только когда на «Байкал» перевезли всех женщин и де­тей, Екатерина Ивановна покинула барк, залитый водой уже до верхней палубы.

В маленькой шлюпке на пути к «Байкалу» Екатерина Ива­новна вдруг по-детски расплакалась. Офицер, управлявший лодкой, которую то и дело заливала волна, стал ее успокаи­вать. Улыбаясь сквозь слезы, Екатерина Ивановна указала на плавающую по воде мебель, сорванную волнами с барка. Это были вещи, которые она купила в Охотске, чтобы создать хотя бы какой-нибудь уют на зимовке.

Между тем ветер стих, туман рассеялся.

Всех женщин и детей отправили в Петровское. «Байкал» во время прилива снялся с мели. Под руководством Невель­ского началась энергичная разгрузка почти залитого водой «Шелехова». Удалось спасти весь груз, только соль и сахар погибли. С барка сняли даже весь такелаж и рангоут. Но са­мо судно нельзя было спасти. Специальная комиссия позднее установила, что при покупке барка в Сан-Франциско Россий­ско-Американскую компанию самым наглым образом обма­нули. Подводная часть судна оказалась настолько слабой, что небольшая качка расшатала его обшивку.

Гибель барка была очень чувствительным ударом для Амурской экспедиции, на которую и так многие смотрели косо. Это событие вызвало много нелепых толков. Позднее аварию поставили в вину Невельскому и стоимость судна от­несли за счет экспедиции.

После этого досадного происшествия Амурская экспедиция, наконец, прибыла на место. В составе ее было 70 человек.

…Деятельность Амурской экспедиции определялась рам­ками высочайшей инструкции, а экономическое положение ее зависело от Российско-Американской компании. Представи­телем компании считался Невельской.

Казалось бы, что все свое внимание он должен был обра­тить на торговлю с местными жителями. Но Геннадий Ива­нович прибыл сюда не ради коммерческой деятельности и добывания доходов для компании. Прежде всего он органи­зовал строительство жилищ в Петровском зимовье и Нико­лаевском посту. Само собой разумеется, что особых удобств создать не удалось. Дома строились из сырого материала. Печи складывались из глины на — прямую, без оборотов. Сколь­ко их ни топили, в жилье редко бывало больше 5° тепла. А ког­да злая пурга наметала высокие сугробы снега, людям при­ходилось выходить из домов через чердаки, пока не откапы­вали двери и окна. Питание было скудным и однообразным.

Но все тяготы жизни члены Амурской экспедиции перено­сили твердо и бодро, сознавая свой долг.

Невельской принимал все меры к тому, чтобы установить дружбу с местными жителями.

В любой книге западноевропейских путешественников есть страницы, на которых автор повествует о «дикарях». Сколько в них высокомерия, презрения, сознания собственного прево­сходства. Полное непонимание культуры, психологии, обы­чаев и верований жителей вновь открытых мест приводило «просвещенных» путешественников к ничем не оправданным жестокостям. Испанские и португальские конквистадоры, гол­ландские и английские мореплаватели и путешественники бесчинствами, грабежами, кровью и огнем запугивали населе­ние открытых ими стран и островов.

Совсем иначе вели себя русские моряки. В истории рус­ских кругосветных плаваний и географических открытий нет ни одного случая, когда бы мореплаватели прибегали к ору­жию.

«…Лучше отказаться от удовольствия ступить на откры­тую нами землю, нежели купить это удовольствие ценой кро­ви», — заявил Литке, когда население открытых им островов Сенявина настороженно отнеслось к работе моряков по описи берега.

Этой славной традиции русских моряков следовал и Ген­надий Иванович Невельской. Большим уважением к обычаям местных жителей, ласковым и справедливым отношением к ним, защитой их интересов русские завоевали их полное до­верие и симпатию. Все чаще и чаще стали они наведываться в гости к начальнику экспедиции. Екатерина Ивановна уса­живала гостей в кружок на полу единственной их комнаты, угощала кашей или чаем. Довольные гости развозили по стойбищам и деревням добрую славу о радушии русских.

Однажды, вспоминает Невельской в своих «Записках», один из местных жителей по имени Накован привез в Пет­ровское свою молодую жену Сакони. Жители селения Лянгр грезили украсть ее. Екатерина Ивановна приютила Сакони у себя. Она вымыла ее, причесала, нарядила в сарафан. И са­ма Сакони удивилась своей пригожести. После этого к Ека­терине Ивановне началось настоящее паломничество местных жительниц.

Другой местный житель из близлежащей деревни — Паткен увидел, как русские копают землю и сажают картофель. По местным поверьям, человек, копающий землю, должен немед­ленно умереть. Видя, что никто из русских не умирает, Паткен попросил Екатерину Ивановну и его научить сажать карто­фель. Екатерина Ивановна помогла ему вскопать грядку и за­садить ее. Когда же был снят урожай и никто в деревне от этого не умер, все население пришло благодарить Невельскую.

Дружба, установившаяся между русскими и местными жи­телями, принесла большую пользу делу Геннадия Ивановича. Каждый, приходивший в гости к начальнику экспедиции, рас­сказывал ему об окружающей местности, о реках, об очерта­ниях приморского берега, о народах, населяющих Приамур­ский край.

Эти сведения сопоставлялись с данными предварительных разведок, организованных Невельским.

На первых порах необходимо было выяснить, имеются ли пути, ведущие от притока Амура Амгуни к Хинганскому хребту. Это было очень важно, так как Невельской хотел на­чать свою деятельность с разрешения пограничного вопроса, т. е. обследовать направление этого хребта от верховьев реки Уды; по Нерчинскому трактату 1689 г., земли между «рекой Удью и меж горами, которые до границы подлежат», были признаны ничейными.

К началу ноября 1851 г. «первая очередь» строительства Петровского и Николаевского постов была закончена. Ген­надий Иванович мог приступить к выполнению намеченного им плана. Но, прежде чем начать исследования широким раз­вернутым фронтом, Невельской решил провести предвари­тельную разведку к юго-востоку и юго-западу.

10 (22) ноября в первом направлении двинулся мичман Чихачев, а во втором прапорщик Орлов. Незадолго до Нового года оба они возвратились в Петровское и порадовали Не­вельского добытыми сведениями.

Чихачеву удалось выяснить, что с правого берега Амура к морю имеется несколько путей. При этом большая их часть приводит путника в закрытые бухты и заливы, которых на побережье довольно много. Самый же короткий и наиболее удобный путь к морю — тот, что ведет из селения Кизи. За­манчивая особенность его заключается еще и в том, что от озера Кизи, на котором стоит селение, местными жителями к морю пробита просека, устланная бревнами, а к югу от нее, совсем неподалеку, находится закрытый залив Нангмар ( Де- Кастри).

Не менее ценные сведения привез из своей разведки и Орлов.

Таким образом, к концу 1851 г. Невельской имел доста­точно данных, чтобы наметить план исследовательских работ экспедиции и разрешить крайне важные пограничный и мор­ской вопросы, наметить пути для возвращения России всего Приамурского края, на что у нее имеются неоспоримые права.

…Зима в этом году выдалась ранняя. Сначала задули хо­лодные ветры, потом ударили морозы. Лиман Амура покрылся льдом, и, наконец, выпал снег. Постоянные вьюги и метели сбивали его в большие белые горы. Потому в течение долгого времени никак нельзя было установить санную дорогу.

Новоселы Петровского прятались в своих домах, занесен­ных снегом. Однажды, незадолго до Нового года, когда не­истово мела пурга, две собачьи упряжки подкатили к домику, где жил Геннадий Иванович. Это приехали в гости жители Сахалина. И там уже знали о русском капитане!

Приехавшие распрягли собак, кинули им мороженой рыбы и вошли в дом. Приветливо встретили их капитан и Екатерина Ивановна. Гости скинули тяжелые меховые одежды и уселись

на полу в кружок. Перед ними поставили большую миску с горячей кашей и чашки с чаем.

Гости сытно поели, отогрелись, закурили и завели с хозяи­ном неторопливый разговор. Они рассказывали о своей жизни на острове, о случаях на охоте, звали капитана к себе.

На одежде одного из гостей Невельской увидел пуговицу, выточенную из блестящего черного камня.

—   Где ты взял эту пуговицу? — спросил он.

—   Сам сделал, — ответил гость.

И, польщенный» вниманием к его работе, тут же оторвал пу­говицу и подарил ее капитану.

Пристально разглядывая подарок, Невельской расспраши­вал сахалинцев, много ли такого камня на острове. Очень много, отвечали те, целые горы. Если нужно, они готовы сделать уйму таких пуговиц и привезти их капитану — пусть только скажет.

Нет, капитану не нужны пуговицы. Но он просит показать место, где находится такой камень.

Ну, за этим дело, конечно, не станет. Если капитан просит, они все готовы для него сделать.

Новый, 1852 год члены Амурской экспедиции встречали тесной, дружной семьей. Вокруг, под глубоким снегом, лежал пустынный, необжитой край с дикими лесами и скалистыми горами. В маленькой, но уютной комнате Невельских было светло, трепетно горели свечи, освещая радостные лица собравшихся.

Геннадий Иванович поднял бокал. Все умолкли, глядя на своего начальника. И как три года назад в маленькой каюте «Байкала» капитан поведал команде о своем плане, прежде чем идти в неведомое плавание, так в эту новогоднюю ночь он поделился с друзьями своими намерениями.

—   Цель, которую я решился преследовать, — сказал Не­вельской,— состоит в том, чтобы указать правительству на важное значение для России Амурского бассейна с его при­брежьями и тем положить твердое основание к признанию навсегда за Россией этого края. Патриотическая преданность и рвение к этому делу, полная наша убежденность в важном значении этого края для блага Родины воодушевляют всех нас в равной степени. Несмотря ни на какие опасности и ни­чтожество имеющихся в нашем распоряжении средств, мы твердо идем к предположенной цели. И мы достигнем ее! Та­кова миссия, выпавшая на нашу долю! Не отступая ни перед какими преградами, мы исполним долг свой перед отечеством!

Громкое «ура» потрясло стены домика.

И тут же, за новогодним столом, начальник Амурской экс­педиции рассказал собравшимся о своем давнем намерении решить «два важных вопроса: пограничный и морской».

Он говорил, что перед экспедицией стоит насущная необхо­димость выяснить, действительно ли груды камней, найден­ные академиком Миддендорфом и принятые им за погранич­ные знаки с Китаем, имеют это значение. Каково истинное направление Хинганского или Станового хребта? Куда текут реки, берущие начало среди отрогов Хингана и впадающие в Амур?

Только решив эти задачи, можно по-настоящему ответить на вопрос о границе. Морской же вопрос уже частично решен плаванием «Байкала». Уже доказано, что Сахалин — остров, а лиман и устье Амура доступны для морских судов. Оста­лось узнать, имеются ли на побережье Татарского пролива удобные гавани. И, наконец, последняя задача, возникшая уже здесь на месте, — обследовать Сахалин…

10 (22) января 1852 г. подпоручик Орлов отправился ис­следовать верховья реки Тугур. Орлов получил задание выяс­нить действительное направление Станового или Хинганского хребта, который, согласно Нерчинскому трактату, определял границу между Россией и Китаем.

11 (23) февраля в экспедицию на Сахалин ушел лейтенант Бошняк.

12 (24) февраля покинул Петровское мичман Чихачев. Его путь лежал к реке Горин, затем по Амуру, через селение Кизи, в залив Нангмар. Он должен был выяснить, не тот ли это за­лив, который Лаперуз назвал именем Де-Кастри.

И, наконец, 17 (29) февраля Невельской отправил четвер­тую экспедицию в составе Березина и Попова, которым при­казал следовать вверх по Амуру и произвести глазомерную съемку правого берега реки.

Много выдержки и настойчивости проявили люди, отправ­ленные в разные стороны на разведку края.

Каждый из них мог бы поведать о невероятных трудно­стях, встретившихся на их пути. Но их донесения были сухи и строго деловиты. Перечисляя все виденное и открытое, ис­следователи так же скупо, как их начальник, рассказывали о том, как проходила их работа.

Несмотря на то, что все экспедиции добыли совершенно различные сведения, результаты их были одинаково интерес­ны, значительны и трудиться им приходилось почти в одина­ковых условиях.

Познакомившись хотя бы с одной из экспедиций, нетрудно себе представить, как проходили остальные.

Вот как протекала разведка Бошняка, самого юного участника Амурской экспедиции, — ему в ту пору было всего 22 года.

Бошняк должен был проверить показания сахалинских го­стей о черном камне. Кроме того, ему поручалось выяснить судьбу первых русских поселенцев на Сахалине.

Ведь еще в 1806 г. к южной части острова подошел рус­ский фрегат «Юнона». Командир фрегата лейтенант Николай Хвостов сошел на берег. Местные жители — айны тепло при­ветствовали русских.

Хвостов объявил о принадлежности Сахалина России. И, в знак принятия его жителей под защиту русского флага, вру­чил старшине айнов соответствующий документ. Затем он снял с себя серебряную медаль на владимирской ленте и по­жаловал ее старшине.

Перед отплытием «Юноны» пять русских матросов, по предложению Хвостова, добровольно остались на острове, что­бы нести сторожевую службу на самом дальнем рубеже рус­ской земли.

С тех пор прошло около пятидесяти лет. Хвостов погиб А царское правительство настолько безучастно отнеслось к судьбе первых сахалинских пионеров, что даже имена их по­забылись…

Немногое мог дать Невельской в дорогу Бошняку: сухарей дней на тридцать, несколько щепоток чаю, сахару. Но это не смущало лейтенанта. Коль есть сухарь и кружка воды — ра­ботать можно.

Геннадий Иванович тепло простился с Бошняком. Крепко стиснув руку своего молодого друга, он пожелал ему удачи.

Собаки рванули нарту. Под полозьями заскрипел снег. И через минуту Бошняк и его проводник скрылись в снежной пелене. Какое-то время ветер доносил истошный собачий лай. Потом все стихло. Невельской долго еще стоял на крыльце, глядя в ту сторону, куда скрылись нарты…

…Дул холодный февральский ветер. Бошняк и его провод­ник нивх Позвейн вначале продвигались по льду Амурского лимана. От мыса Лазарева они повернули налево и двинулись через Татарский пролив. В маленьком селении Погоби запа­слись кормом для собак и направились вдоль берега к тем местам, о которых говорили сахалинцы, побывавшие в гостях у Невельского.

Трудна была дорога. То и дело приходилось самим впря­гаться в нарты — помогать собакам. Шли по берегу, пересекая глубокие овраги, перебирались через покрытые льдом реки. Порой, когда горы круто нависали над морем, путники спус­кались к самому берегу и двигались по ледяному припаю.

На морозе стыли руки. Бошняк, отогревая их дыханьем, отмечал шаг за шагом свой путь на карте и непрерывно за­носил все наблюдения в путевой журнал.

Так прошел он 160 верст от Погоби до селения Дуэ. От­сюда он направился в глубь острова.

А мороз, как назло, усиливался. Во всю свирепствовала пурга. Люди и собаки изнемогали, преодолевая громоздившие­ся повсюду обледенелые кручи.

Собаки гибли одна за другой от усталости и голода. Но Бошняк неуклонно шел вперед.

В селении Юткырво проводник отстал, не выдержал труд­ностей. Бошняк уложил в заплечный мешок остатки сухарей, чай и с новым проводником пустился в дальнейший путь.

По мере того, как Бошняк продвигался в глубь острова, все более высокие горы вставали перед ним. Он карабкался е утеса на утес, пробирался через чащи, заваленные буре­ломом. А ветер, точно взбесившись, дул, не унимаясь. Он взметал колючий снег, хлестал по лицу. Из глаз текли слезы и застывали на щеках.

Новый проводник только дивился, наблюдая за странным русским, совсем еще юношей, который так упорно шел вперед и собирал черные камни. Крепок был таежный ветер, но рус­ский этот был крепче.

Так Бошняк пересек весь остров, с запада на восток, и вы­шел к заливу Ный да Охотском море. Теперь он мог повернуть обратно.

Возвращение было еще трудней. Сухари совсем кончились. Питались сушеной рыбой и тухлым тюленьим мясом. От недо­едания по всему телу, особенно на ногах, пошли нарывы. Мо­лодой лейтенант с трудом передвигал кровоточащие, распух­шие ноги в разбитой обуви. От усталости кружилась голова, слезились глаза. Но Бошняк непрерывно шел и тащил на себе тяжелый мешок с камнями.

В маленьком нивхском стойбище Чхар Бошняк упрятал в мешок драгоценную реликвию, купленную им за три арши­на китайки. В юрте одной старушки он случайно обнаружил несколько листков из русского молитвенника. Трепетно заби­лось сердце Бошняка, когда на одном из листков он прочел запись: «Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, выса­жены в айнском селении Томари-Анива Хвостовым 17 авгу­ста 1805 г… Перешли на реку Тымь в 1810 г., когда в Томари-Анива пришли японцы…>

Так, спустя 50 лет, стали известны имена пяти матросов- первых русских поселенцев на Сахалине. Жители Чхара рас­сказали Бошняку, что последний из них — Василий умер сов­сем недавно. Нивхи показали гостю остатки изб на опушке леса, где жили матросы. Склонив голову, долго стоял Бошняк у их могил. И кто знает, какие мысли возникали в мозгу усталого, больного лейтенанта.

…Много времени минуло с тех пор, как Невельской разо­слал в экспедиции своих помощников. Сколько раз просыпал­ся он по ночам и, ворочаясь в постели без сна, старался пред­ставить себе трудные, подчас непроходимые пути, по которым идут его друзья. Больше всего его тревожила судьба самого юного из них — лейтенанта Бошняка. Невельской опасался, выдержит ли он все лишения, удастся ли ему найти тот ка­мень, из которого была сделана пуговица сахалинского гостя. Почему же эта пуговица не давала покоя Невельскому? За­чем была отправлена экспедиция в трудный и долгий путь?

Каменный уголь — вот из чего была сделана пуговица. Ка­менный уголь на Сахалине! Невельской прекрасно понимал, какое огромное значение будет иметь это открытие для всего Дальневосточного края. Вот почему он с особым волнением ждал возвращения Бошняка.

В один из апрельских дней Невельской, выйдя из дому, вдруг увидел две фигурки, с трудом бредущие ему навстречу. Это были Бошняк и его проводник. Геннадий Иванович бро­сился к ним. Он крепко обнял и прижал к груди своего помощника. Обессилевший, больной, но гордый выполненной задачей, Бошняк передал Невельскому большой мешок, туго набитый образцами каменного угля, и карту, на которую он нанес открытые им залежи.

Так стало известно, что остров Сахалин богат углем.

Не прошло и двух лет после экспедиции Бошняка, как са­халинский уголь уже горел в топках русских кораблей.

В середине октября 1853 г. в трех километрах от мыса Дуэ встала на якорь винтовая шхуна «Восток», которой ко­мандовал Воин Андреевич Римский — Корсаков. Кстати, эта шхуна была первым мореходным судном, которое прошло в Амурский лиман через пролив, открытый Невельским. Шхуна уже два месяца находилась в плавании, и запасы топлива на ней стали приближаться к концу.

Зная, что где-то в этих местах Бошняк нашел залежи ка­менного угля, командир «Востока» решил послать на берег группу матросов на поиски топлива. Им не пришлось долго искать. Из скалы, нависшей над берегом, выпирали толстые пласты каменного угля. Он словно сам просился людям в ру­ки. Никогда ничего подобного не видели матросы, а это были люди, много повидавшие на своем веку.

Закипела на берегу работа. Одни матросы ломами обка­лывали куски угля, другие накладывали его в мешки, третьи грузили на баркас и вельбот. В короткое время матросы на­брали нужное им количество угля.

Через год шхуна «Восток» снова плавала в этих местах и вновь пополнила здесь свои запасы топлива. «Не могу не вспомнить при этом, с каким особенным рвением и удоволь­ствием занималась моя команда ломкой угля»,—писал потом в своих воспоминаниях командир шхуны.

А спустя еще несколько лет, в 1858 г., в этом месте за­ложили первую угольную шахту. Этим было положено начало развитию российской угольной промышленности на Тихом океане…

Остальные три экспедиции, посланные Невельским, доби­лись не менее значительных результатов, чем разведка Бошня­ка. Собранные ими данные имели большое значение для утверждения русских в Приамурском крае.

Первым после 39-дневного утомительного странствования возвратился в Петровское Орлов. Это был уже довольно по­жилой человек, разжалованный николаевским правительством и сосланный в Сибирь на поселение. Но «взведенное на него обвинение по общим отзывам не подтвердилось», как было сказано в официальном документе, и Орлова произвели вна­чале в прапорщики корпуса штурманов, затем в подпоручики. В этом звании он поступил на службу в Российско-Американ­скую компанию, где судьба его свела с Геннадием Ивановичем Невельским. Захваченный замыслами и горением начальника экспедиции, Орлов словно забыл о своем возрасте, о прошлых невзгодах. С юношеским запалом он отдавал всю свою энер­гию делу освоения Амурского края.

Эта экспедиция была вторым путешествием Орлова за зиму 1852 г. За пять с лишним недель он прошел 700 верст, зача­стую ночуя под открытым небом, питаясь впроголодь — юко­лой и сухарями. Но все эти лишения не помешали ему пол­ностью выполнить задание.

«Д. И. Орлов, — писал о нем Невельской, — был первым ис­следователем, определившим направление пограничного Хин­ганского хребта. Он этим исследованием фактически доказал: 1) что Хинганский хребет, принятый по Нерчинскому трактату 1689 года… за границу между Россией и Китаем, от верховьев реки Уды направляется не к северо-востоку, как ошибочно до этого времени полагали и как изображалось на всех картах, а к юго-западу; 2) что в Тугурской и Удском краях, а равно вдоль южного склона Хинганского хребта никаких погранич­ных столбов или знаков, как сообщил академик Миддендорф, нет и никогда не существовало…»

Исследования Орлова давали в руки Невельского необы­чайно важные документы для борьбы с Нессельроде. Теперь Геннадию Ивановичу было совершенно ясно, что Китай не счи­тает весь Приамурский край своей территорией. По смыслу Нерчинского трактата граница между обоими государствами лежала «по самым тех гор вершинами до моря протягненным», то есть шла не в северном направлении, а в южном. И если никаких пограничных знаков там не оказалось,— следователь­но, китайское правительство не считает эту землю своей.

Два остальных помощника Невельского, вернувшись из экс­педиции, доставили очень важные сведения о впервые иссле­дованных огромных пространствах. Так, мичман Чихачев пер­вым изучил район рек Амгуни и Горина, произвел первую съем­ку залива Нангмар, в котором побывал Лаперуз. Но француз­ский путешественник, не исследуя залива, ограничился тем, что дал ему имя министра Де-Кастри. Наконец, Чихачев выяснил, что на берегу Татарского пролива есть закрытая бухта Хаджи, представляющая удобную гавань.

Эту бухту позднее исследовал Бошняк и назвал ее Импера­торской гаванью.

Работа Невельского и его неутомимых помощников по изучению края не прекращалась ни на один день. О предва­рительных результатах Геннадий Иванович сообщал генерал- губернатору.

Он писал Муравьеву, что пограничный вопрос разъясняет­ся. Вековые заблуждения, будто Приамурский край составляет китайские владения, начинают рассеиваться. Выясняется и са­мый главный вопрос — морской, так как на берегу Татарского пролива имеются закрытые бухты, связанные с Амуром удоб­ными сухопутными путями. В заключение своего письма Не­вельской обращал внимание Муравьева на недостаточность средств Амурской экспедиции и просил помощи.

В ответ Невельской получил два письма, доставленные кор­ветом «Оливуца» 18(30) июля 1852 г.

В своем ответе, которого так ждал Геннадий Иванович, Му­равьев писал, что Невельскому настоятельно рекомендуется ограничить свою деятельность торговлей с местными жителями. В Петербурге убеждены, что данные Орлова об отсутствии пограничных знаков не соответствуют истине.

Второе письмо было от правления Российско-Американской компании, в ведении которой формально числилась Амурская экспедиция. Письмо было коротким, но весьма определенным:

«Распространение круга действий экспедиции за пределы высочайшего повеления не сходствует намерениям Главного правления, тем более, что включая убытки, понесенные уже компанией по случаю затонувшего барка «Шелехов», простирающиеся до 36000 рублей, вместе с отправленными в 1851 г. товарами, достигли уже 59000 рублей, т. ,е. суммы, определен­ной на экспедицию до 1854 г.

Поэтому представление Ваше об увеличении средств экспе­диции товарами и жизненными припасами Правление не при­знает ныне своевременным впредь до получения от торговли прибылей, могущих покрыть издержки компании».

Возмущению Невельского не было предела. Такого бездуш­ного отношения он не ожидал. Над экспедицией нависла угро­за голодной смерти. Продовольствия оставалось только до 1 октября, сахара и чая — до 1 августа, муки и круп совсем не было.

Нужно было принимать героические меры тем более, что от недостатка пищи среди членов экспедиции начались болезни. Местные жители делились с русскими всем, чем могли. Они доставляли им свежую рыбу, иногда оленье мясо, просо, чай. Большую помощь оказывали они также в уходе за больными, приносили черемшу и другие противоцинготные травы и ко­ренья.

Воспользовавшись тем, что корвет «Оливуца» стоял еще на Петровском рейде, Невельской снял с корабля необходимых ему для пополнения экспедиции людей, а командиру корабля предписал следовать в Аян, куда направил настоятельную просьбу помочь ему продуктами.

В Аяне откликнулись на просьбу Невельского. Вскоре кор­вет вернулся с небольшим запасом продовольствия, а через два месяца другое судно Российско-Американской компании также доставило немного продуктов.

Тем не менее, когда запасы были подсчитаны, их оказалось так мало, что Геннадию Ивановичу пришлось урезать и без того скудный паек. Значительную часть продовольствия нужно было сохранить для будущих разведок.

О выгодной торговле, о получении прибыли, на которые так рассчитывала компания, желая возместить расходы по экспе­диции, нечего было и думать. Для этого не оставалось нужных товаров.

Однако, несмотря на все эти затруднения, члены Амурской экспедиции продолжали деятельно трудиться. Глядя, с какой твердостью переносит все тяготы их начальник и его семья, все сподвижники Невельского, от рядового солдата до офице­ра, не жалели сил для освоения Приамурского края и Сахали­на. Все горячо верили в то, что, убедившись в важных резуль­татах исследований, правительство даст, наконец, экспедиции средства, нужные для достижения цели.

Снова юный Бошняк отправился в командировку. Выходили на разведки Орлов, Воронин, Разградский, Березин и мно­гие другие.

Сообщая Муравьеву о своих дальнейших планах, Геннадий Иванович писал, что вверенная ему экспедиция неуклонно пре­следует государственную цель, «не страшась ни тяжкой от­ветственности, ни опасностей, ни лишений…, но всему на свете есть предел, переступать который не следует».

А из далекого Петербурга одна за другой приходили инст­рукции: «Соблюдайте крайнюю осторожность и неспешность», «те занимайте селения Кизи, лежащего на правом берегу Амура», «не трогайте залива Де-Кастри», «не отправляйте экспедиций для исследования побережья Татарского пролива», не делайте того, не делайте другого…

Ограниченность петербургского начальства выводила Не­вельского из терпения. Ведь ему на месте было виднее, что нужно делать. На подобные распоряжения и инструкции он вынужден был отвечать: Ваше предписание получил…, но дол­жен действовать иначе.

…Опять наступила зима. Застыл Амурский лиман. Густой снег усыпал горы, леса, долины. Скованный льдом, затих мо­гучий Амур.

Снова пришел Новый год. При свете мерцающих свечей, за большим столом, уставленным скромными яствами, собралась единая семья. Все были в парадных мундирах. Стрелка хро­нометра близилась к полночи.

Геннадий Иванович, торжественно строгий, поднял бокал и вновь поздравил своих благородных сотрудников с наступаю­щим годом, поделившись с ними, как и раньше, своими плана­ми на будущее.

Воодушевленные стойкостью и решительностью своего на­чальника, сподвижники Невельского заверили его в том, что готовы на все лишения, трудности и опасности, которые несет им новый, 1853 год.

С самого начала января Невельской приступил к осуще­ствлению плана, провозглашенного в новогоднюю ночь. По сути говоря, это было продолжение разведывательных работ прошедшего года. Не в характере Геннадия Ивановича было отступать.

Нарушая все инструкции, вопреки предписаниям, Невель­ской решил занять селение Кизи, на правом берегу Амура, и залив Нангмар (Де-Кастри). Это решение было вызвано сле­дующими соображениями. Залив Нангмар, благодаря своему географическому положению, представлял весьма выгодную позицию на берегу Татарского пролива. Владея ею, можно было легко контролировать воды пролива и наблюдать за действиями иностранных судов даже в ту пору, когда Амурский лиман бывает еще скован льдом. Что же касается селения Ки­зи, то оно лежало на пути к заливу и могло бы служить пре­красной тыловой базой.

Приступая к выполнению этого плана, Невельской трезво отдавал себе отчет в том, чем может ему грозить такое «само­вольство».

«Я хорошо понимал, — писал он, — что подобное распоря­жение с моей стороны в высшей степени дерзко и отчаянно и что оно может повлечь за собой величайшую ответственность. Но ввиду того, что только такими решительными мерами пред­ставлялась возможность разъяснить правительству важное зна­чение для России Приамурского и Приуссурийского бассейнов, я решился действовать энергично; личные расчеты и опасения я считал не только неуместными, но даже преступными».

9 (21) января на трех нартах, запряженных собаками, мич­ман Разградский и приказчик Российско-Американской компа­нии Березин отправились в Кизи. Их главной задачей было, во- первых, создать промежуточную базу для последующей экспе­диции лейтенанта Бошняка в залив Нангмар; во-вторых, до­стигнув селения Кизи, употребить все силы на заготовку, по воз­можное! и с помощью местных жителей, строительного мате­риала для основания поста.

Заготовка леса возлагалась на Березина. Разградский же должен был немедленно возвратиться для доклада Невель­скому.

2 (14) февраля Разградский был уже в Петровском и до­кладывал о выполнении задачи.

Спустя десять дней в путь тронулся Бошняк. Первым де­лом, приказал ему Невельской, «по прибытии в Де-Кастри со­брать местное население и в его присутствии поднять русский военный флаг в знак принятия залива». Затем построить поме­щение, «приобрести хорошую лодку» и, с открытием навигации, заняться исследованиями берега в южном направлении. Осо­бое внимание следовало обратить на то, «не имеется ли на этом берегу закрытых бухт и сообщения с Амуром и Уссури».

Отправив Бошняка, Геннадий Иванович написал Муравьеву донесение, в котором объяснял причины, побудившие его за­нять Кизи и Де-Кастри. Донесение ушло с очередной почтой 25 февраля (9 марта), а через короткое время Невельской по­лучил от Бошняка сообщение, что 4(16) марта им поднят флаг в заливе Де-Кастри. Примерно в то же время пришло из Кизи извещение и от Березина.

«Таким образом, — пишет Невельской, — в марте 1853 г. рами были заняты Де-Кастри и Кизи».

Пока Невельской, со всей присущей ему энергией, при очень ограниченных материальных возможностях, производил ча­стичное закрепление за Россией Приамурского края, в далеком Петербурге постепенно начали понимать важность работ Амур­ской экспедиции. До сознания Николая I стал доходить смысл неоднократных и настойчивых заявлений Невельского о том, что Амур является дверью в Сибирь со стороны Тихого океана и тот, кто будет владеть ключом от Амура, то есть его устьем и Сахалином, тот будет владеть и Сибирью. Ведь не зря мно­гие иностранцы путешествовали по Сибири и собирали «под видом туристов и невинных ревнителей науки сведения о Кам­чатке, Амуре и сообщении их с Сибирью».

К этому времени международная обстановка в Европе силь­но осложнилась. Даже непосвященным было ясно, что дело идет к войне. Николай I отдавал себе отчет в том, что запад­ные державы, напав на Россию, несомненно, предпримут ак­тивные действия против русских владений на Дальнем Востоке и будут пытаться отторгнуть от России часть территории. А ос­нование английских либо иных колоний в низовьях Амура соз­дало бы серьезную угрозу Сибири.

Под влиянием всех этих соображений, ввиду надвигаю­щихся событий, царское правительство решило действовать.

В конце мая Невельской неожиданно получил извещение от Муравьева, в котором тот писал:

«Ввиду важности результатов Ваших действий государь император… высочайше удостоил Вас наградить за оные…». Дальше Муравьев сообщал о решении правительства выделить Амурскую экспедицию из подчинения Российско-Американской компании.

Невельской не поверил глазам. Не награда — орден Св. Ан­ны 2-й степени, приложенный к письму, — взволновала началь­ника экспедиции. Нет, не это. Наконец-то правительство обра­тило внимание на амурско-сахалинскую проблему. «Наконец Амурская экспедиция станет самостоятельной организацией, не зависящей от торгашей из Российско-Американской ком­пании».

Но в Петербурге еще ничего не знали об очередном нару­шении инструкции — о занятии Кизи и залива Де-Кастри и учреждении там новых постов.

11 (23) июля в Петровское пришел старый знакомый — транспорт «Байкал». Невельской с нетерпением вскрыл до­ставленный ему пакет с предписанием генерал-губернатора и прочел:

«Вследствие доклада моего и на основании высочайшего указания о границе нашей с Китаем предлагаю Вам занять нынешним же летом…»

И дальше перечислялось все, что уже было сделано Геннаднем Ивановичем, то есть предлагалось занять Кизи и залив Де-Кастри. Таким образом, все самовольные действия Невель­ского были как бы санкционированы полученным предпи­санием.

Невельскому предлагалось также организовать два-три пункта на восточном либо западном берегу Сахалина, что и без того входило в намерения начальника экспедиции.

Иностранные корабли — английские, американские — бес­престанно браконьерствовали в сахалинских водах. Особенно рьяно хозяйничали японцы. Каждую весну они высаживались на южном берегу Сахалина. Без зазрения совести грабили та­мошних жителей, обращали их в рабов. В течение лета ловили в огромных количествах рыбу в прибрежных водах, хищниче­ски били морских зверей, а с наступлением осени безнаказан­но уплывали на Хоккайдо. С каждым годом эти разбойничьи набеги становились смелее.

И Невельской решил положить этому конец.

— Давно пора окончательно закрепить Сахалин за Росси­ей,— говорил он. — Это — наш остров! Русские открыли его!

Следовательно, впервые указание правительства совпало с намерениями Невельского. Но в предписании шла речь о восточном или западном побережье. Невельской же считал необходимым учредить пост на самом юге острова, в заливе Анива. Только этим можно оградить Сахалин от посторонних посягательств и преградить доступ туда японцам.

Кроме того, Невельской торопился занять также Импера­торскую гавань. Благодаря своему расположению, она пред­ставляла как бы центральный пункт всей прибрежной полосы от корейской границы до Амурского лимана. Учредив там пост, русские становились фактическими хозяевами всего побережья. Правда, на занятие гавани у Невельского не было «повелений», но это обстоятельство его не смущало. Больше заботило Ген­надия Ивановича отсутствие средств для занятия Сахалина и Императорской гавани. Но и это его не остановило. Не меш­кая, он погрузился на «Байкал», взяв с собой Орлова и коман­ду в 15 человек.

14 (26) июля 1853 г. «Байкал» вышел в Татарский пролив и направился к Сахалину. Штили и противные южные ветры замедлили плавание. Только 30 июля (11 августа) транспорт подошел к мысу Анива в южной части острова. Начались по­иски удобной бухты. Они затруднялись встречными ветрами, а времени до наступления холодов оставалось мало.

Тогда Невельской, не теряя времени, направился в Импера­торскую гавань, где 6(18) августа 1853 г. учредил Константиновский пост. Поручив начальнику поста заявлять всем иностранным судам, если они здесь появятся, о принадлежности этого края России, Невельской отправился в залив Нангмар (Де-Кастри). Там он сошел на берег, а транспорт послал к за­падному побережью Сахалина. Оставшемуся на «Байкале» Ор­лову Геннадий Иванович приказал отыскать удобную бухту, где-нибудь в районе 50° с. ш. и основать там первый русский пост на Сахалине. Однако Невельской при этом не отказывал­ся от своей главной цели — поднять русский флаг на юге острова.

Пост, созданный Орловым, был назван Ильинским. «Бай­кал» остался в Татарском проливе нести крейсерскую службу. Сам же Геннадий Иванович, ознакомившись с жизнью русских поселенцев в заливе Нангмар (Де-Кастри), пешком прошел на озеро Кизи. Затем на байдарке добрался в селение Котово, где организовал новый Мариинский пост. Оттуда Невельской спустился по Амуру до Николаевска и возвратился к себе в Петровское.

«Таким образом, — писал Невельской, — занятием Импера­торской гавани,

западного берега Сахалина и крейсированием транспорта «Байкал» в Татарском проливе была достигнута главная цель моих действий в навигацию 1853 года».

Но, чтобы устранить всякое покушение иностранцев на по­бережье Татарского пролива, оставалось еще «окончательно утвердиться на острове Сахалине, то есть занять главный пункт острова — Тамари-Анива».

Через несколько дней после возвращения Невельского в Петровское туда пришло небольшое судно Российско-Амери­канской компании «Николай».

Съехавший на берег гвардейский майор Н. В. Буссе, послан­ный из Петербурга для занятия Сахалина, сообщил Невельско­му, что он привез с собой все необходимые грузы и десант для этой цели. Правда, офицеров для сахалинского десанта следо­вало выделить из числа участников Амурской экспедиции.

С первых же слов Буссе Невельской насторожился. Он сразу почувствовал, что здесь что-то не ладно. В действитель­ности так и оказалось.

Ознакомившись с ведомостью доставленных грузов, Не­вельской убедился, что недостает многих товаров, необходи­мых для обмена на свежие продукты. Кроме того, нет нужных медицинских средств и запас инструментов для строительных работ очень не велик. Указав на это Буссе, Невельской заявил ему, что не считает десант обеспеченным и, следовательно, нет оснований полагать, что Буссе выполнил возложенное на него поручение.

Но самое главное заключалось не в этом. По распоряже­нию, доставленному Буссе, Невельской должен был немедлен­но приступить к выгрузке всего имущества и десанта, а судно отпустить в Аян. Затем, дождавшись прибытия другого ко­рабля, вновь произвести погрузку и лишь тогда идти на Саха­лин для организации там зимовки. При этом, по приказанию из Петербурга, пост следовало основать на восточном или за­падном берегу острова, но отнюдь не в заливе Анива. Пока же Невельской будет дожидаться прихода нового корабля, Буссе отправится в Иркутск и лично доложит Муравьеву об исполнении поручения.

Нет, положительно петербургские чиновники не представ­ляли себе фактического состояния дел! Подавляя в себе не­годование, Невельской сразу же решил действовать по-своему.

Он тут же категорически заявил Буссе:

«Всякие комбинации занятия пункта на восточной или западной стороне острова, без утверждения нашего в главном пункте, не только не уместны, но и вредны и не соответствуют достоинству России… А я ни того, ни другого не могу допу­стить… Начальник, поставленный в такой отдаленный край, должен действовать не по предписаниям и приказаниям, а в за­висимости от обстоятельств, какие возникают на месте; он должен иметь в виду только лишь достижение главной цели, служащей интересам и благу Отечества. Главный пункт на острове — Тамари-Анива… Там-то прежде всего мы и должны утвердиться, несмотря на то, что это противно данным мне предписаниям».

Нетрудно представить, какой эффект произвели слова Не­вельского на Буссе. Еще в Петербурге он слышал много не­лестного о начальнике Амурской экспедиции, о его чрезмерной независимости. Но такого самовольства Буссе не ожидал. Ему, ограниченному, безынициативному гвардейскому офи­церу, «шаркуну» из великосветских салонов, нарушение предписания из Петербурга казалось святотатством. Ведь сле­пое выполнение инструкции куда спокойнее и выгоднее для карьеры исполнителя.

Но этот образ мыслей был чужд Невельскому. Развивая свой план действий, он сообщил Буссе, что, во-первых, не мо­жет выделить из состава экспедиции офицеров для десанта и поэтому на Сахалин придется отправиться самому Буссе; а, во-вторых, для пополнения запасов он, вместе с Буссе, вый­дет на «Николае» в Аян, а оттуда — в залив Анива, где и бу­дет организована зимовка.

И хотя Буссе, предполагавшему провести зиму в губерна­торской резиденции в Иркутске, нисколько не улыбалась пер­спектива зимовать на Сахалине, он был вынужден подчиниться.

Вместо того, чтобы разгрузить и отпустить судно, Невель­ской отправился на нем в Аян. Там, со свойственной ему на­стойчивостью, он добился пополнения запасов и, взяв лично на себя ответственность за задержку судна, 3 (15) сентября покинул порт Аян.

Прежде чем пойти на Сахалин, Невельской остановился в Петровском, оставил там различные инструкции по подго­товке постов к зиме и, захватив с собой Бошняка, направился прямо к заливу Анива.

**

20 сентября (2 октября) 1853 г., когда уке темень спусти­лась на море, «Николай» обогнул мыс Крильон и вошел в воды залива Анива. К одиннадцати часам вечера судно приблизи­лось к берегу. Там, очевидно, все было погружено в сон. Ни один огонек не мерцал в темноте, ни один звук не долетал до корабля.

В 3/4 мили от берега Невельской приказал бросить якорь. Но едва раздался грохот цепного каната, как на берегу вспых­нуло несколько огней. Они беспокойно заметались по разным направлениям. Ветерок стал доносить какие-то непонятные шумы, отдельные возгласы. Затем огни как бы остановились на одинаковом расстояний друг от друга, и все стихло. По всему было видно, что на берегу приняли какие-то меры пре­досторожности.

На «Николае» убрали паруса. Команда ушла на отдых. На палубе остались только вахтенные. Невельской строго наказал следить за берегом и окликать любую лодку, направляющуюся к кораблю.

Ночь прошла спокойно.

С рассветом открылся берег. Три небольшие бухточки вда­вались в него. В каждой из них раскинулось по маленькому селению. На холме, господствовавшем над окружающей мест­ностью, виднелась батарея.

С восходом солнца от «Николая» отчалили две шлюпки. Невельской, Буссе и Бошняк направились к берегу, «чтобы произвести рекогносцировку и отыскать место для высадки десанта». Странная картина предстала перед ними, когда шлюпки приблизились к земле.

На всем протяжении берег казался вымершим — ни шоро­ха, ни живой души. Наспех сколоченные складские помеще­ния были забаррикадированы. Из амбразур какого-то подо­бия укрепления торчали стволы орудий. Похоже было, что здесь приготовились к решительной обороне.

Невельской осторожно двигался вдоль берега, наблюдая в подзорную трубу за укреплениями. И вдруг он весело рас­смеялся. Оказалось, что вся оборона противника — сплошной маскарад. На возвышенности были насыпаны восемь земляных куч, наподобие амбразур, а в каждую из них вставлена ширма с грубо нарисованной пушкой. Ночью все это, для пущей убедительности, освещалось фонарями, укрепленными на палках между амбразурами.

Выбрав удобное место для высадки, Невельской возвра­тился на судно. Весь день прошел в подготовке к десанту. На берегу все было по-прежнему недвижно.

На следующее утро «Николай» поднял паруса и прибли­зился к берегу на расстояние пушечного выстрела. Затем туда направился большой баркас с 25 человеками команды во гла­ве с лейтенантом Рудановским. Сам Невельской, Буссе и Бо­шняк следовали за баркасом в шестивесельной шлюпке.

Едва только шлюпки коснулись земли, как из-за «укрепле­ний» выскочила горсточка японцев. Они неистово орали, словно подбадривая друг друга, и размахивали обнаженными саблями.

Невельской, спокойно улыбаясь, ждал их приближения. Японцы, однако, только кричали, а двинуться вперед не по­смели.

Б это время из-за прибрежных кустов вышло несколько айнов. Они робко подошли к Невельскому.

—   Америка? — спросил один из них.

—   Каук! — ответил Невельской, — Лоча! ( Нет! Русские! )

Узнав, что это действительно русские с Амура, которые пришли сюда, чтобы защитить айнов от насилий иностранцев, делегаты обрадовались и оповестили об этом остальных жи­телей селения.

Через несколько минут все местные обитатели высыпали на берег. Они шли, размахивая ивовыми палочками с расщеп­ленными в виде метелочек концами. Это был знак дружелю­бия и гостеприимства.

Видя, что айны радостно приветствуют русских, японцы умерили свой пыл, спрятали сабли и начали низко кланяться. А айны весело обступили шлюпки, стали сердечно обнимать матросов и солдат, всячески выказывая свою радость.

Большая группа айнов, окружив Невельского, показывала на свои рубища и жаловалась на пришельцев, которые гра­били, били айнов, заставляли работать, ничего за это не платя.

Началась высадка десанта.

Айны усердно помогали матросам выгружаться и снимать с баркаса орудия. Когда их установили и на небольшой воз­вышенности соорудили флагшток, раздалась команда постро­иться.

Вокруг матросов и солдат сгруппировались айны Они по­нимали, что сейчас должно произойти нечто торжественное и важное.

Невельской подошел к строю. Тепло и дружески сказал он, что на долю остающихся на берегу выпала великая честь за­щищать землю, которая испокон веков является русской.. «Мы становимся здесь на острове для защиты земли и народа»,— сказал он.

Невельской говорил твердо и уверенно. Благородное лицо его светилось радостью.

Когда он кончил речь, громкое «ура» прокатилось по строю. Разбудили тайгу ружейные залпы. Медленно пополз по мачте флаг, достиг ее конца, и широкое полотнище затрепыхалось по ветру.

В этот миг с «Николая» ударили пушки. Команда разбежа­лась по вантам и реям, приветствуя подъем русского флага на южном берегу Сахалина.

Это было 22 сентября (4 октября) 1853 г. Стояла ясная и тихая погода.

…Четыре дня провел Невельской в новом Муравьевском посту. Он лично занимался устройством и размещением коман­ды, стараясь обеспечить людям возможно лучшие условия жизни.

Прежде чем покинуть Муравьевский пост, Геннадий Ива­нович составил следующую декларацию:

«На основании трактата, заключенного между Россией и Китаем в городе Нерчинске в 1689 г., остров Сахалин, как продолжение Нижне-Амурского бассейна, составляет принад­лежность  России. Кроме того, еще в начале XVI столетия удские наши тунгусы (ороки) заняли этот остров. За сим в 1740 году русские первые сделали описание онаго, и, нако­нец, в 1806 году Хвостов и Давыдов заняли залив Анива. Таким образом, территория острова Сахалина составляла всегда неотъемлемую принадлежность России.

… император Николай I, осведомившись, что в последнее время около этих берегов плавает много иностранных судов и что командами их производятся разные беспорядки на этих берегах и причиняются насилия обитателям оных… высочайше мне повелеть соизволил: поставить в главных пунктах ост­рова надлежащие посты.

Во исполнение этой высочайшей воли, я, нижеподписав­шийся, начальник этого края, 22 сентября 1853 г. в главном пункте острова Тамари-Анива и поставил Российский Муравьев­ский пост с упомянутой целью…»

Начальником поста был назначен Буссе.

Вечером 26 сентября (8 октября) на «Николае» разверну­лись паруса.

Осторожно раздвигая гладь бухты, судно двинулось в море. В тот же миг раздался залп салюта. В ответ с берега за­грохотали орудия. Это оставшиеся в Муравьевском посту люди, которые должны были нести вахту на самом дальнем рубеже Российской земли, прощались с Невельским.

Дул свежий попутный ветерок. «Николай» набирал ско­рость. Геннадий Иванович стоял на командирском мостике и смотрел в ту сторону, где в сгустившихся сумерках постепен­но скрывался из виду Муравьевский пост. Судно прошло Лаперузов пролив и взяло курс на запад. На море спустилась ночь. Матросы и офицеры ушли отдыхать. На палубе оста­лись только вахтенные. Да еще долго ходил по мостику взад и вперед Геннадий Иванович.

Учреждением Муравьевского поста завершался четвертый год неравной жестокой борьбы, которую пришлось вести Не­вельскому. Косность, интриги царских сановников, ограничен­ность средств, дикая и суровая природа пустынного края — все было побеждено. Вопреки инструкциям, предписаниям и директивам, от чьего бы имени они ни исходили, Невельской твердо и настойчиво шел к своей заветной цели. И вот как- будто цель достигнута. Огромный край, о котором столько мечтали русские люди, открылся для России.

Далеко за полночь оставался на мостике Невельской. Ка­кие тяжелые мысли одолевали его в эту осеннюю ночь? Что беспокоило этого человека, который бесстрашно, не щадя ни сил, ни жизни, боролся за честь своей Родины?

Комментирование закрыто