http://xo-sound.ru/userfiles/mysitemap.xml » Багратион

От Смоленска до Бородина (18 августа — 5 сентября 1812 г.)

Опубликовал в Август 16, 2013 – 7:00 дпНет комментариев

БарклайБагратион был в отчаянии от оставления Смоленска. При отходе он оказался в неожиданной для него обста­новке. Двигаться приходилось среди беспорядочной толпы беженцев: женщин, стариков и детей с их жалким скарбом и остатками скота. Армия утрачивала обычную подвижность и гибкость, она оказалась в потоке людской массы. Багратион негодовал не столько на отступление, сколько на неорганизованность.

Он пишет Ермолову взволнованные письма, в которых решительно требует задержать лавину французов, а для этого развернуть смертельные для врага арьергардные бои, изматывать его контрударами. Он требует усиления арьергарда. «Казаки у меня в Ельне и на дороге в Рославль. Воля Ваша, — писал Багратион Ермолову,— отсюда ни шагу. Если Вы прочь, то я Вам оставлю армию и поеду к государю».

После обнародования приказа о назначении Кутузова главнокомандующим всеми силами русской армии народ и армия с надеждой стали ожидать перехода к решитель­ным боевым действиям против армии Наполеона.

А в это время Наполеон доказывал своим маршалам, что русские будут искать мира ещё осенью.

Уступая требованиям Багратиона и армии, Барклай де Толли согласился дать бой французам под Дорого­бужем. Багратиону с его армией он предложил занять левый фланг. Эта позиция показалась Багратиону нена­дёжной, но он не возражал. Багратион думал о генераль­ном сражении, о переходе от обороны к наступлению. Барклай предстоящий бой рассматривал как арьергард­ный бой. Ему приходилось лавировать. В письме к Ро­стопчину, желая успокоить столицу, Барклай утром пи­шет: «Мы с князем Багратионом избрали позицию у дер. Усвятье. Мы в необходимости возлагать надежду на гене­ральное сражение». А в полдень в тот же день он доносит Александру I «Я буду вместе с князем Багратионом стараться избежать генерального сражения». Багратион был вне себя от этой двойственности Барклая. В минуты раздражения он кричал на военного министра Барклая: «Немец ты! Тебе всё русское нипочём!»

Вечером 23 августа Барклай отказался от предстоя­щего боя. На избранной позиции он оставил как заслон только казаков Платова, а основные силы опять отвёл. Платов не мог сдержать напора превосходящих сил врага.

Багратион был недоволен оставлением Дорогобужа без боя. Не менее недоволен он и скрытностью Барклая, который ничего не говорит о своих планах.

Тем временем к Можайску подтягивалось московское ополчение под командованием Милорадовича.

Багратион получил согласие Барклая дать бой под Вязьмой. Но арьергард Платова не получил ни резервов, ни артиллерии, ни новых инструкций, а это убеждало в том, что и под Вязьмой боя не произойдёт. Так оно и случилось. Барклай приказал отступать.

«Я был согласен на всё — на Смоленск, на Дорогобуж. Но я не могу утаить от Вас, что Дорогобуж уже всех взволновал. Нас винят единогласно. Когда же узнают, что мы приближаемся к Вязьме, вся Москва поднимется против нас. Единственная наша цель — поймите это — спасти государство. Спасти Москву!» — с глубокой скорбью говорил Багратион главнокомандующему.

Багратион доказывал, что можно разгромить врага, не имея численного превосходства, и даже на худших позициях. Багратион возмущался Барклаем, но как дисциплинированный солдат, он подчинялся его распоря­жениям.

Багратион настаивал на развёртывании арьергардных боёв Платову предъявлялись жесточайшие требования. В бою за переправу через речку Осьму казаки расстре­ляли все снаряды. Дважды неприятель прорывался к речке и дважды был отбит. Только в 7 часов вечера Пла­тов приказал отступить. А на утро следующего дня он получил от Барклая выговор за слитком быстрое отступ­ление и был отстранён от командования арьергардом.

Новый командир арьергарда генерал-майор Коновницын в дальнейшем отступлении сражался за каждый ру­беж, отстаивал каждый метр дороги.

Спор Барклая и Багратиона о характере боевых дей­ствий имел большое практическое и теоретическое зна­чение. Настойчивые призывы Багратиона к наступлению на различных этапах Отечественной войны 1812 года имели различное содержание.

Когда ещё до вторжения Наполеона Багратион при­зывал к диверсии на Варшаву, это было попыткой вне­запностью вырвать инициативу из рук противника, спу­тать все его расчёты. Боевые действия русских в тылу французов, конечно, затруднили бы положение Наполе­она. Багратион не без основания рассчитывал и на взрыв народно-освободительной войны в Западной Европе про­тив Наполеона. «Ни один из побеждённых и завоёванных им народов не признаёт себя счастливым, а, напротив, с трепетом ожидает усугубления зла», —«писал он. И всё- таки призыв Багратиона к наступлению на западе до вторжения Наполеона в Белоруссию не может быть при­знан правильным.

Диверсией на Варшаву нельзя было расстроить тогда — летом 1812 года — хорошо налаженную военную машину Наполеона. Наоборот, такая диверсия дала бы основание обвинить Россию в агрессии.

При вторжении Наполеона в Белоруссию отступление русских армий оказалось неизбежным. Неизбежность отступления хорошо осознавали и Барклай де Толли и Багратион Но Багратион настаивал на отступлении суво­ровского типа, на сочетании отступления с ударами по тылам врага Барклай и императорская квартира не по­нимали этих справедливых требований Багратиона.

Багратион «а пути от Смоленска к Москве настаи­вает на усилении арьергарда и на выборе позиций для генерального сражения. Он предлагав идти к Гжатску, где на реке «позиции хорошие должны быть». Туда же должен был прибыть и новый главнокомандующий Куту­зов, встречи с которым Багратион нетерпеливо ждал, но полководческого таланта которого недооценивал.

Багратион уже мечтает о решающем генеральном бое, он ищет удобный момент для перехода от активной обо­роны к контрнаступлению. А между тем необходимых для этого условий ещё не было.

Барклай, на путях от Смоленска уклонявшийся от ге­нерального боя, был прав. Но даже под Москвой Бар­клай не ставил вопроса о переходе в контрнаступление. Эта замечательная и спасительная мысль зрела в созна­нии М. И. Кутузова по мере того, как слагались объектив­ные условия её выполнения.

Багратион в августе 1812 г. опережал события Бар­клай в сентябре 1812 г. отставал от событий. Кутузов верно понял и смысл исторических событий, и их темп.

Под Царёвым-Займищем ополченцы и сапёрные части воздвигали полевые укрепления: окопы, валы, бастионы. Армия строилась в боевой порядок. В тылу—под Можай­ском, Рузой и Вереёй — закреплялось московское опол­чение. Коновницын получил приказ «удерживать неприятеля на каждом дефиле». Казалось, всё готово к бою. Этому способствовала и выбранная позиция: все движения неприятеля ясно просматривались на открытом месте, ряд холмов и возвышенностей в тылу русской армии спо­собствовал успешному отступлению к Гжатску в случае неудачи. Но Кутузов в этот период не считал возмож­ным и нужным давать бон Наполеону. По приезде в армию он приказал усилить арьергард пехотой и кавале­рией, а основным силам — отступать к Гжатску.

Конница Мюрата шла по пятам русской армии. Однажды французы едва не отрезали егерские полки. Только неустрашимость и особое мужество русских сол­дат спасли положение. Никифор Поносов, Ануфрий Тимошенко и Никита Яковлев остались последними в арьер­гарде; увлекая за собой других, они зажгли мост через реку, спустили плотину, наводнили реку и затопили бе­рега, зажгли деревню, через которую пытались двинуться французы. Французы были остановлены

1 сентября кавалерия, пехота и артиллерия неприятеля обрушились на арьергард Коновницына. С напряжёнными боями отходили части арьергарда. На 17 километрах для встречных контратак приходилось задерживаться на 8 позициях.

Вечером того же дня на арьергард обрушились 40 эскадронов первоклассной французской кавалерии, действовавших при поддержке двух батарей. И этот натиск был сдержан. Главные силы русской армии ухо­дили, отрываясь от наседавшего на них неприятеля 2 сентября главные силы русской армии отходили от деревни Дурыкино к Бородинскому полю, а 3 сентября армия занимала уже боевые позиции у Бородина.

«Там, на пригорке, где я некогда резвился и мечтал, где с алчностью читывал известия о завоевании Италии Суворовым, о перекатах грома русского оружия на гра­ницах Франции, — там теперь закладывали редут Раев­ского. Красивый лесок на юге кишел егерями», — вспо­минает Денис Давыдов своё детство, проведённое возле Бородинского поля, в селе Семёновском Давыдов разыскал Багратиона и изложил ему свои, пока ещё отрывочные идеи партизанских действий. Давы­дов доказывал, что на растянувшихся вражеских комму­никациях врага нетрудно бить.

Он убеждал, что появление русских вооружённых отрядов посреди рассеянных от войны поселян ободрит их.

Багратион внимательно выслушал своего бывшего адъютанта. Он решил выделить в распоряжение поэта- гусара крепкий отряд в 3 тысячи человек. Но Кутузов в канун генерального боя не рискнул снимать людей с позиции; для партизанских действий главнокомандую­щий отпустил с Давыдовым 50 гусар и 150 казаков. Куту­зов знал, что этот боевой отряд гусар и казаков быстро обрастёт партизанами.

Багратион написал Давыдову инструкцию, которая явилась последней служебной бумагой Багратиона, и по­дарил ему карту Смоленской губернии.

Попрощавшись с родным Семёновским, Денис Давы­дов ушёл на юг, на Медынь, откуда открывались дороги в тыл французской армии, на Гжатск, Вязьму, Дорого­буж, Смоленск.

В тылу наполеоновской армии уже бушевала грозная для врага народная война. От Немана до Москвы бело­русы и русские верным народным чутьём понимали, что надо делать. Партизаны Ерёменко, Васильев, Ануфриев, Четвертаков, Курин, Василиса Кожина и многие другие сами «врубили» свои славные имена в историю 1812 года.

«…Дубина народной войны поднялась со всей своею грозною и величественною силою», — писал Л. Н. Тол­стой. Великий русский писатель показал исторически про­грессивное значение всенародной борьбы против порабо­тителей. «И благо тому народу, который в минуту испы­тания… поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью».

Денис Давыдов один из первых среди дворян-офицеров понял значение партизанского движения.

Позже (в 1816—1818 гг.) он обобщил опыт партизан­ских действий в работе, которая так и называется «Опыт теории партизанских действий».

Багратионовская тактика арьергардных боёв вносила новый элемент в весь ход боевых действий. Основные силы русской армии без потерь отходили, а неприятель терял темпы и уверенность. 4 сентября Коновницын до­носил: «Касательно неприятеля приметно уже несколько дней, что он стал чрезвычайно осторожен и когда дви­гается вперёд, то это, так сказать, ощупью». Действи­тельно, однажды казачий полковник с двумя сотнями казаков заставил всю конницу Даву и Жерома Бонапарта несколько часов простоять в напрасном и напряжённом ожидании.

5 сентября арьергард Коновницына на Бородинском поле присоединился к основным силам русской армии. Французы, подгоняемые Наполеоном, неотступно следо­вали на Москву. В 6 часов утра 5 сентября развернулся последний арьергардный бой за Шевардинский редут. Редут защищала 2-я кирасирская дивизия Горчакова, гре­надерская дивизия Воронцова и дивизия Неверовского. На них наседали 3 дивизии Даву, вся кавалерия Мюрата и корпус Понятовского. Багратион отдавал приказания оставить редут. Но в увлечении боем бойцы вступали в новые схватки с врагом. Только в одиннадцатом часу редут был оставлен. Генеральный бой становился неизбежным.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.