Главная » Французская революция

Падение старого строя. Французская революция.

Опубликовал в Июнь 4, 2014 – 5:49 ппНет комментариев

Французская революция.«С одной стороны, процветающая промышленность, торговля, ожи­вляющаяся с расширением международных сношений и развитием мор­ского дела, новые способы производства, которыми механика обогащала мануфактуру, с другой стороны, препятствия, производству, привилегии, зависть, мешающая изобретениям; с одной стороны, усиленная работа мысли, пытающаяся проникнуть в тайны природы или определить законы нравственности, с другой стороны, отсутствие всякой свободы писать, печатание книг с особого королевского разрешения и просмотренных цензурой, смелые теории, проповедовавшиеся в книгах, на ряду с узкой административной рутиной,—таковы противоречия, которые представлял собой восемнадцатый век. Законы не соответствовали нравам и потребно­стям .» Такое общество но могло долго существовать. Переворот был неизбежен, и он не заставил себя долго ждать.

Государственная казна была почти пуста. Налоги росли, а деньги исчезали в бездонных карманах короля. Дворянство и духовенство отзы­вались давать деньги. Духовенство говорило: «Согласно древним обы­чаям церкви, духовные воссылают молитвы к Богу, дворяне проливают кровь за отечество, а третье сословие дает деньги». Под третьим сосло­вием разумелось все остальное население. Буржуазия также отказывалась платить, лишенная всяких прав. Когда министром финансов назначен был известный ученый и либерал Тюрго, он предложил королю прежде всего уничтожить цехи, так как они представляют крупное препятствие развитию промышленности и торговли. Король согласился, но через не­сколько лет опять начал восстанавливать их. Тюрго подал в отставку. Другие  министры назначались после него, но и они ничем не могли по­править финансов. Если они хотели делать какие-нибудь уступки бур­жуазии, чтоб получить от нее деньги, король и придворные восставали против всяких реформ; если же министры полагались на свои собствен­ные силы, делали займы и выпускали много кредитных бумаг, года через два-три наступало банкротство, так как народ, до которого доходили слухи о бедности казны, не хотел брать бумажек, зная, что золота за них не дадут. Крупные и мелкие рантье уже одолжили королю 4.5 мил­лиарда и видели, что дефицит все увеличивается, что государству нечем заплатить даже 2 миллиардов долга. Положение казалось безысходным. Страна волновалась. Растерявшееся правительство принимало меры, которые еще больше раздражали народ. К тому же в 1788 г. выпал град, совершенно побивший жатву. Наступил голод; помощи не было. Отчаянье охватывало всех. Спекулянты наполняли житницы хлебом и повышали цены на него. Войско, которому по целым месяцам не выда­вали жалованья, начинало роптать. Всюду раздавались голоса, требова­вшие  созвания Генеральных Штатов, т. е. представителей всех сословий. Министр финансов Неккер, человек либеральных воззрений, указывал королю на неизбежность такого исхода.

Министр финансов НеккерНе хотелось Людовику XVI со­зывать Генеральные Штаты: ему, королю,—да обращаться за советом к народу! Не хотели и придворные, потому что они предвидели опасность, боялись, что царство их кончится. Но делать было нечего: денег все-таки негде было достать; король согласился и объявил, чтоб французский народ посылал со всех весей и городов своих представителей (Депутатов) в Париж, чтоб все выражали открыто свои желания; втайне король думал, что Генеральные Штаты соберутся, потолкуют о том, где и как достать деньги, и разойдутся. Народ, однако, отнесся к делу совершенно иначе. Веками накопившееся недовольство вырвалось наружу: слишком долго уже народ был в рабстве и во мраке. Выбирая своих депутатов, избиратели обязывали их не довольствоваться только крохами и обещаниями, а требовать серьезных реформ; каждый гражданин видел в Генеральных Штатах, союз всего народа, союз, который и мог только  стать силой. Там, в столице, должны были сойтись представители самых , отдаленных деревень и городов, там вместе они должны были найти исход из критического положения, положить конец королевскому произволу и  народному бесправию. Города, частные общества, сословия, корпорации излагали в так называемых кайе (тетрадках) свои нужды. Крестьяне требовали в них отмены «десятины» и феодальных прав, уменьшения налогов. Буржуазия требовала конца привилегий дворянства и духовен­ства в области налогов, строгого контроля нации над государственными расходами и доходами, учреждения либеральной конституции. Замеча­тельно, что между «кайе» попадались уже тетрадки «четвертого» сословия (так начали называть себя рабочие, как бы выделяя уже свои интересы из общей суммы интересов всего третьего сословия).

В одной из тетрадок рабочие писали: «Почему 150,000 человек, полез­ных своим согражданам, не находят приложения своим силам? Почему забывают про нас, бедных ремесленников, без которых наши братья испытывали бы нужды, удовлетворяемые теперь нашей неутомимой работой?» В тетрадке «бедняков» рабочие выражаются еще сильнее, они начинают уже сознавать буржуазный характер близящейся революции. Они требуют:

  1. Чтобы при назначении жалования не руководились убийственными принципами необузданной роскоши и ненасытной жадности.
  2. Чтоб помощь работящему и полезному человеку была для кон­ституции не менее священным предметом, чем собственность богача,
  3. Чтоб всякому работящему и полезному человеку обеспечено было пропитание на всем протяжении империи.

Другие писали: «К чему послужит самая лучшая конституция народу скелетов, разнузданному голодом? Надо скорей открывать мастерские, определять высоту жалования рабочим, заставить богачей употреблять рабочую силу… Надо гарантировать народ от страшного и недалекого восстания 20 миллионов бессобственников»… Как мы видим, требования рабочих в то время были еще довольно скромны; рабочие требовали, главным образом, права на труд. Их голоса, однако, терялись в шуме избирательных собраний, на которых сословия избирали своих пред­ставителей.

Выборы производились по очень, пестрой и сложной системе . Одни сословия, как, напр., высшее дворянство и духовенство, избирали прямо своих депутатов; другие, как, напр., мелкие дворяне и приходские свя­щенники, сначала избирали выборщиков; для третьего сословия, бур­жуазии, выборы были, смотря по округам, двухстепенные, трехстепен­ные и даже четырехстепенные. Избирательным правом пользовался всякий француз, достигший 25-летнего возраста и плативший какой-нибудь налог. Рабочие и, главным образом, парижские рабочие были, большей частью, лишены права голоса. Первые два сословия могли избирать депу­татов только из своих же сословий: буржуазия же имела право избирать представителей из других сословий. Дворянство выбрало 242 придворных и поместных дворян, 28 служилых дворян, духовенство—48 архиеписко­пов и епископов, 35 аббатов и 208 кюрэ, третье сословие—2 духовных лица, 12 дворян, 100 гражданских чиновников, 212 адвокатов, 16 вра­чей и 216 купцов и сельских хозяев.

5 мая 1789 г. открылись в Версале Генеральные Штаты. Собралось 1.200 человек; из них 300 были посланы духовенством, 300 дворян­ством и 600 третьим сословием. В виду того, что депутатов третьего сословия было вдвое больше, чем депутатов других сословий, взятых в отдельности, дворянство и духовенство требовали голосования по сосло­виям. Это значит, что каждое сословие отдельно обсуждало вопрос, а потом на общем собрании подавало один голос: да или нет. Всего, следова­тельно, на 3 сословия—3 голоса, и так как дворянство и духовенство всегда почти действуют заодно, то третье сословие оставалось бы в мень­шинстве и не имело бы никакого значения. Поэтому депутаты третьего сословия требовали голосования по представителям. Дворянство и духовен­ство но соглашались и совещались отдельно, что вызывало раздражение среди народа ;народ понял, что с ним разыгрывают комедию, что к нему обратились ради денег. Со всех сторон одобряли, поощряли представителей третьего сословия. Шесть недель прошло так в постоянных спорах о том, как голосовать: по сословиям или отдельно по депутатам. Буржуазия упорствовала, настаивала на своем. Король был недоволен и решил при­нять энергичные меры.

Через несколько дней после открытия Штатов состоялось торжествен­ное заседание всех сословии под председательством короля. Людовик XVI явился примирять сословия. Король заявил, что вотировать будут по со­словиям, что если сословия не придут к какому-либо соглашению, он, король, сам даст счастье своему народу. Кончив свою речь, король при­гласил всех разойтись. Духовенство и дворянство последовали приглаше­нию монарха. Третье сословие осталось на местах. В рядах его—молчанье и смущенье. Авторитет короля был еще слишком силен, чтоб ослушаться его; с другой стороны, клятва и глаза всего народа, направленные на представителей, заставляют их оставаться на местах. Граф МирабоГраф Мирабо под­нял перчатку. Его громовая речь была набатом революции. Когда в зал явился офицер и напомнил о повелении короля, Мирабо воскликнул: «Мы пришли сюда по воле народа и уйдем отсюда, уступая только силе штыков». Знамя поднято. Воле короля противопоставлена была воля народа. Этим началась революция.

Мирабо играл крупную, выдающуюся роль в первый год революции. Всегда в критические эпохи, когда власть переходит от одного класса к другому, не мало членов господствующего еще, но уже отживающего класса переходит на сторону угнетенного; как теперь профессоры, адво­каты, врачи, инженеры, студенты из среды буржуазии становятся бор­цам за права пролетариата, так и во время великой революции многие дворяне и духовные лица стали на сторону третьего сословия. Укажем еще, кроме Мирабо, на герцога Орлеанского и аббата Сиэйса, который гово­рил: «Что теперь третье сословие? Ничто. Чем оно должно быть? Всем».

Когда 20-го нюня депутаты третьего сословия направились, по  обыкновению, к зале, где они заседали, она оказалось запертой по воле короля. Оскорбленные депутаты, однако, не разошлись по домам. По пред­ложению своего председателя Бальи, горячего конституционалиста и известного — астронома, они решили искать другого места для заседаний, и народ мог видеть, как 600 представителей блуждали по улицам Версаля в поисках за свободным местом. Оно найдено. То был пространный и пус­той двор, окруженный четырьмя стенами, без скамеек и столов. Здесь депутаты поклялись, что они не разъедутся до тех пор, пока по дадут народу конституции; здесь же они переименовали Генеральные Штаты в Национальное Собрание. За ними—нация, и они—за нацию. Толпа, покрывавшая заборы, аплодировала.

После этого заседания, когда третье сословие показало, что оно наме­рено во что бы то ни стало исполнить волю парода, дворянство и духо­венство начали мало-помалу приходить на заседания буржуазии, и Национальное Собрание могло уже приступить к своим работам.

королева Мария-АнтуанеттаПримирение сословий было сильным ударом для короля. Он был спокоен, пока сословия враждовали. Как человек бесхарактерный, Людовик XVI был способен на все: как на хорошее, так и на дурное, но интересовался он только охотой. Король готов был согласиться на всякие уступки, лишь бы ему не мешали охотиться. Совершенно противополож­ного характера была королева Мария-Антуанетта, дочь австрийской коро­левы Марии-Терезы. Это была женщина энергичная и деспотичная, не поддававшаяся слабости, презиравшая чернь и способная на всякое преступленье. Красивая и не менее развратная, она окружила себя сви­той преданных ей аристократов. Вместе с придворными она толкала мужа на самые безумные предприятия.

Как только Национальное Собрание начало разрабатывать конститу­цию, двор решил действовать силой. Чтоб быть совершенно свободным в своих действиях, король решил уволить от должности министра Неккера, того самого Неккера, который настаивал на созыве Генеральных Штатов, которого любил народ и который один только был честным министром. В то же время к Парижу стягивались со всех сторон войска.

12 июля с утра в Париже начали распространяться слухи, что Неккера уволили и что к столице подвигаются войска. Мигом встрепену­лись парижане; все повысыпали на улицы. То там, то здесь под откры­тым небом совещались о том, что делать. В королевском саду Тюльери собралась огромная толпа народу; взобравшись на скамейку, молодой писатель Камил Демулен призывал народ к восстанию. «Против нас— говорил он—«выступают с оружием; пусть же все честные граждане достают ружья и готовятся к бою.»

Все, не исключая стариков, женщин и детей, принялись за работу. Граждане начали вооружаться, лили ядра, готовили пушки, проникали в арсеналы, захватывали оружие; женщины взносили на верхние этажи камни, чтобы бросать их в солдат. Часть войска перешла на сторону народа .

При короле в Версале, его резиденции, остались почти одни только иностранные полки немцев и швейцарцев. На следующий день, 13-го июля, со здания муниципалитета (думы) ударили в набат: всюду призывали граждан к обороне.

Наконец, 14-го июля со всех концов города население стало стекаться к Бастилии, крепости-тюрьме. Бастилия была окружена восемью четы­рехсаженными башнями, из которых одна соединялась с другой стенами, имевшими около полутора саженей толщины. Мрачная, таинственная и недоступная, Бастилия вызывала к себе ненависть народа; что там дела­лось с преступниками куда они девались, никто точно не знал; ходили только слухи, что всякого, кто вступался за народ, кто пускался в борьбу с правительством, забирали в Бастилию, пытали там, вешали, морили голодом, хоронили живьем. Вот почему пароду казалось, что прежде всего надо было уничтожить этот мрачный оплот королевского деспотизма и феодального гнета. Со всех углов крепости грозно смотрели на толпу пушки; как только площадь начала покрываться со всех сторон прибы­вающими массами, комендант крепости скомандовал стрелять… Кровь льется… первый момент неожиданности, переполоха… затем ярость… Толпы смыкаются, подвигаются… Бастилия обведена рвом с подъемными мостами… Толпа останавливается в нерешительности… Вот вырываются вперед двое рабочих с топорами в руках и, несмотря на пушки, несмотря на солдат, начинают рубить мост… Толпа за ними… Бастилия взята, коменданту снимают голову и носят ее на штыках… Тюрьму разбирают, и от нее не остается ни одного камня. Вечером Париж празднует победу.

взятии БастилииС быстротой молнии слух о взятии Бастилии распространяется по всему миру, радуя друзей свободы и повергая в трепет тиранов.

Французский историк Мишле рассказывает со слов французского посланника Сегюра , что даже в Петербурге при известии о взятии Бастилии многие, встречаясь на улицах, целовались со словами: «Басти­лия взята!» Прошло сто лет, и каждый год теперь 14-е июля считается национальным праздником во Франции; устраиваются игры, иллюмина­ция, развлечения. В этот день Франция добилась свободы мозолистыми руками рабочего люда. Когда королю доложили о беспорядках в Париже, он воскликнул: «но ведь это бунт!» «Нет, ваше величество, ответили ему, это не бунт, это—революция.» На следующий же день немедленно король отправился в Национальное Собрание и обещал призвать назад Неккера и отозвать из Парижа войска. Нация примирилась с королем, но все же победа оставалась победой, и ею не замедлили воспользоваться. Прежде всего парижане сами избрали гласных в муниципалитет (думу), потому что дума в таком городе, как Париж, имеет очень много значения. Таким образом гражданское управление города было в руках населения, и городским головой был избран ученый Бальи.

Затем для защиты народных прав, добытых революцией, составлена была милиция, получившая название «национальной гвардии». В мили­цию входили все граждане-избиратели  с 20 до 60-летнего возраста, способные носить оружие. Сама же гвардия избирала из своей среды офице­ров; комендантом ее выбран был генерал Лафайет, только что возвратив­шийся из Америки, где он боролся за свободу Соединенных Штатов, Храб­рый генерал, но плохой политик, Лафайет был весь проникнут буржуаз­ным духом; он хотел умеренной, сохраняющей королевскую власть конституции.

Примеру Парижа последовали и другие города: революция распро­странялась и проникала в деревни. Крестьяне жгли и разрушали поме­щичьи замки. Помещики защищались, не останавливаясь ни перед какими средствами. Один дворянин устроил в своем замке пиршество и пригласил туда всех крестьян своей деревни. Во время пира он взорвал замок, и все гости его погибли. Но восставших крестьян, поддерживаемых Парижем, нельзя уже было остановить одними только репрессиями.

Национальное Собрание поняло, что медлить нельзя; дворянство и духовенство, непосредственно угрожаемые крестьянским восстанием, пред­ложили  решительные законодательные меры. В знаменитую ночь 4-го августа один из аристократов, виконт де-Ноай, в блестящей речи развивал ту мысль, что теперь силою оружия усмирить крестьян нельзя, что нужно устранить те несправедливости, которые в течение веков ло­жились тяжелым бременем на крестьян. Он предложил отменить все права и привилегий помещиков, все повинности, которыми обложил сель­ское население феодальный строй. Слова де-Ноайя пали на подготовлен­ную заревом пожаров почву; страх перед революцией в деревнях вызвал воодушевление у всех депутатов, которые, чтоб спасти свои имущества и жизнь, наотрез отказывались один за другим от своих прав и привиле­гий; духовенство отказалось от налогов, которые платили ему крестьяне. Депутаты городов согласились на уничтожение цехов. Камилл Демулен, призывающий к восстанию.Монополии уничто­жены. На следующий день Камил Демулен писал: «Haec nox est..: (Вот так ночь!). Эта ночь уничтожила сразу цехи и привилегии. Торгуй в Индии, кто хочет. Открывай лавку, кто может. Хозяин — портной, хозяин—сапожник, хозяин—парикмахер  будут плакать, но работ­ники возрадуются, и мансарды будут иллюминованы! О, ночь разорительница для грабителей! Но о, ночь восхитительная, о, истинно блаженная ночь для торговца, которому обеспечена свобода торговли. Счастливая для ремесленника, который может свободно заниматься своим промыс­лом!» В этих словах таился весь смысл  революции. Ночь 4-го августа дала все буржуазии, а народ продолжал голодать, король веселился. Для Людовика, эта ночь как бы не существовала, он не признавал ее и, на всякий случай, готовился к отпору.

Королевский замок в Версале освещен. Из окон несутся звуки музыки, каждую минуту офицеры в полной, форме, аристократы в богатых наря­дах, аббаты подъезжают к дворцу. Внутри сам король и королева прини­мают гостей. Вино льется ручьями, и изящные ручки фрейлин разносят угощение офицерам. Благородное общество оживляется.

Раздаются все более и более воинственные речи… Музыка играет: «О, король, о, мой Ричард! Все покинули тебя»… Присутствующие сры­вают трехцветные национальные кокарды, топчут их ногами и замещают их белыми королевскими кокардами… Офицеры клянутся умереть за короля… Эхо версальского пиршества доносится до Парижа. Аристо­краты пируют, оскорбляют нацию, готовятся к бою…, а здесь народ голодает! Хлеба и мщения! Выхватив барабан из рук часового, молодая девушка пробегает по улицам Парижа с криками: «хлеба! хлеба!»

Отовсюду стекаются женщины—и торговки с базара, и работницы с фабрик, и горничные, и лавочницы, все устремляются вперед. Женское восстание! Матери идут к королеве требовать хлеба. Девица Теруань с подругами, достав где-то, пушку, тащит ее с собой. Тысячами тянутся женщины. Вот навстречу едет карета. Кучер спешит свернуть. Стой! Изящная аристократка-белоручка должна выйти из кареты и маршировать в своих шелковых башмаках вместе о толпой. Отказаться нельзя! Фонар­ных столбов не мало в Париже. Королевская семья переполошилась, и после непродолжительных переговоров парижанки получили в этот день хлеба.

День 5-го октября дал тот результат, что Национальное Собрание и король принуждены были переехать в Париж. Когда королевская семья въезжала в столицу, толпы женщин бежали впереди и кричали: «радуй­тесь, друзья! Мы везем вам пекаря, пекаршу и пекаренка!»

Национальное Собрание, между тем, продолжало разрабатывать кон­ституцию. Оно составило уже «Декларацию прав человека и гражданина», легшую в основу французского государственного устройства. Декларация эта признает единственным самодержцем в стране народ; от него должны исходить все законы; все политические учреждения, исполнительная власть, суд, войско—все должно служить к сохранению и защите народ­ных прав. Все граждане равны перед законом; каждый гражданин может свободно говорить, писать и печатать все, что хочет. Никто не может быть произвольно ни арестован, ни заключен в тюрьму. Собственность объявляется одним из «естественных и неотчуждаемых прав человека»,  правом ненарушимым и священным.

Мы приводим здесь целиком всю «Декларацию прав человека и гражданина»:

  1. Все люди рождаются и остаются свободными и равноправными; различия в общественном положении могут обусловливаться исключительно интересами всего общества.
  2. Цель всякого, политического союза—сохранение естественных и неотъемлемых прав человека; такими правами являются свобода, соб­ственность, безопасность и сопротивление угнетению.
  3. Принцип всякой верховной власти исходит исключительно от нации; никакая коллегия и никакое лицо не могут отправлять власти, которая бы явно не исходила от нации.
  1. Свобода заключается в праве делать все, что не вредит другим; таким образом каждый человек может пользоваться естественными пра­вами своими в тех (пределах, в которых обеспечено за другими членами общества пользование теми же правами; пределы эти могут быть опре­деляемы только, законом.
  2. Закон имеет право воспрещать лишь такие действия, которые вредны обществу. Все, что не воспрещено законом, считается дозволен­ным, и никто не может быть принужден делать то, чего не предписывает закон.
  3. Закон есть выражение общей воли; все граждане имеют право участвовать лично или чрез своих представителей в составлении зако­нов; закон должен быть равным для всех, какой бы характер он ни носил: охраняющий или наказующий. Так как все граждане равны перед законом, то все они могут одинаково достигнуть всех званий, мест и общественных должностей, сообразно своим способностям и без  всяких других различий, кроме тех, которые обусловливаются добродетелями и талантами граждан.
  4. Обвинение, арест и задержание в тюрьме возможны только в слу­чаях, определяемых законом, и в условиях, предписываемых им. Все те, которые добиваются, отдают и исполняют или заставляют исполнять произвольные распоряжения, должны быть наказуемы; по всякий гражда­нин, привлеченный к суду или задержанный в силу закона, должен не­медленно повиноваться; он становится виновным, если сопротивляется.
  5. Закон должен устанавливать лишь строго и очевидно необходимые наказания. Никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, установленного и обнародованного до совершения преступления и при­меняемого установленным, порядком.
  6. Так как всякое лицо предполагается свободным, пока не доказана его виновность, то, в случае необходимости арестовать его, всякая стро­гость, которая не вызывается необходимостью обеспечить властям его личность, должна быть решительно преследуема законом.
  7. Никто не должен быть преследуем за свои мнения, даже религиоз­ные, лишь бы выражение их не нарушало, общественного порядка, уста­новленного законом.
  8. Свободный обмен мыслями и мнениями есть одно из драгоценней­ших прав человека; каждый гражданин может, следовательно, говорить свободно, писать, печатать, будучи лишь ответственным за злоупотребле­ния этой свободой в предписанных законом случаях.
  9. В интересах обеспечения прав человека и гражданина необходимо существование общественной власти; последняя, следовательно, суще­ствует для блага всех, а не в пользу тех, которым она вручена.
  10. Расходы на содержание общественной власти и администрацию требуют всеобщего обложения; налоги должны быть равномерно распре­делены между всеми гражданами сообразно их средствам.
  11. Все граждане имеют
  1. право констатировать лично или чрез своих представителей необходимость общественного обложения, приходить к соглашению относительно размеров его, следить за расходованием денег, определять способ раскладки, средства взимания и срок действия податей.
  2. Общество имеет право требовать от каждого должностного лица па службе у общества отчета в его деятельности.
  3. Общество, в котором права не обеспечены и разделение власти не определено, не имеет конституции.
  4. Так как собственность является ненарушимым и священным нравом, то никто не может быть лишен его, разве лишь в тех случаях, когда этого явно требует констатированная законным порядком обще­ственная необходимость и лишь при условии справедливого и предвари­тельного вознаграждения.

14 июля 1790 г. состоялось на Марсовом поле торжественное приня­тие королем и народом основных принципов конституции. В этот день праздновалась годовщина революции, праздновалось единство свободного народа, Вслед за парижанами вооружались граждане всех других горо­дов и деревень. Везде избиратели, способные носить оружие, образовывали национальную гвардию. Все местные союзы национальных гвардейцев по­слали в Париж своих делегатов, так что день 14-го июля был рем праздне­ства национальной федерации всех союзов. После того, как Лафайет при­нос от имени народа присягу конституции и поклялся в верности «королю,. нации и закону», Людовик XVI, с своей стороны, произнес: «Клянусь, что я всеми зависящими от меня силами буду исполнять выработанную Национальным Собранием конституцию». Затем началось настоящее празднество: все целовалась друг с другом; взявшись за руки,» поденщик и барии, лакей и генерал, бедняк и богач плясали вокруг деревьев свободы, напевая Карманьолу. Народ мечтал о счастье; буржуазия праздновала свою победу. И в самом деле, что нужно было еще капиталистам? Они добивались политических прав и получили их: власть короля не была теперь страшна им. Можно было бы считать революцию законченной, если б побежденный класс, т. е. дворяне, легко помирился с победой бур­жуазии и если б рабочий люд, бедняки, успокоился, доставив победу богачам. Ни того, ни другого, однако, не было.

Буржуазии приходилось прежде всего разрешить трудную задачу: добыть деньги. Феодальный строй оставил ей в наследство финансовые затруднения. Государству нечем было платить своим кредиторам, кото­рыми были крупные банкиры и мелкие рантье. В распоряжении бур­жуазии имелся единственный ресурс: имущество духовенства, стоимостью в 4 миллиарда. Продавши это имущество, государство нашло бы средства расплатиться с кредиторами. 2 ноября 1789 г. имущества духовенства перешли в собственность нации, которая в свою очередь обязалась покры­вать расходы на церковь. Но как продать все это громадное имущество,  как превратить  его непосредственно в деньги? Решено было выпустить кредитные бумаги, стоимость которых гарантировалась национальным имуществом. Бумаги эти названы были ассигнатами. Ассигнаты уничто­жались мало-помалу, по мере того, как продавались соответственные их стоимости национальные имущества.

Париж, между тем, продолжал голодать; спекулянты скупали хлеб и не продавали его, ожидая повышения цен. Голодное население не щадило тех, которые казались ему виновниками народных страданий; Фулон, выразившийся как-то, что «народ может питаться сеном», был повешен на фонарном столбе. Булочники, прятавшие хлеб, аристократы, заподозренные в спекулянтстве, и королевские шпионы, постоянно про­никавшие на собрания, подвергались той же участи. Ожесточение росло. Число безработных увеличивалось. Чтоб немного успокоить массы, госу­дарство открыло национальные мастерские; 15 миллионов франков было истрачено на них, но они принесли мало пользы. Во-первых, они не могли занять всех безработных, во-вторых, рабочие были там так плохо оплачиваемы, что не раз угрожали забастовать.

Цена на хлеб увеличивалась, но заработная плата оставалась все на том же уровне. Масса безработных еще больше понижала ее. Рабочие требовали одновременно и повышения заработной платы, и назначения государством максимальной таксы на хлеб. Собрание отказывало; и уже — в первые годы революции мы видим, как бастуют рабочие, как они задерживают телеги с хлебом и сами определяют цену его. Победившая буржуазия еще мало считалась с требованиями пролетариата: всякое государственное вмешательство в пользу труда против капитала счита­лось ею ограничением свободы торговли; когда рабочие собирались в Париже, чтоб вместе обсуждать свои корпоративные интересы, Лафайет разгонял их силой оружия, а депутаты поднимали крики о том, что рабо­чие хотят возвращения к цехам, что рабочие-граждане имеют право собираться лишь для обсуждения общегосударственных дел, а не своих, рабочих дел. 14-го июня 1791 г. Национальное Собрание издает закон, запрещающий рабочие союзы и собрания. Пролетарии протестуют, но протесты их еще слабы, плохо формулированы. Они не успели еще разо­браться в тех словах: свобода, равенство, братство, всеобщее счастье, народные права, которые увлекают массы, заставляют их  проливать кровь. Первые минуты всеобщего энтузиазма еще не прошли. Крики недовольства и негодования, раздающиеся из рядов самых- горячих и пре­данных революционеров, кажутся торжествующей буржуазии махина­циями и интригами феодальной реакции.

И только мало-помалу в самом ходе развертывающейся революции при созидании нового строя начинают вырисовываться разные течения в рядах того революционного блока, который создал 14-е июля, вызвал  4-е августа, выработал  Декларацию прав человека. Новые партии и новые классы начинают размежевываться при ликвидации старого строя. Уже в Национальном Собрании при обсуждении конституции образуются разные партии: монархисты, отстаивающие несколько реформированный старый политический строй; монархиста-конституционалиста, идеалом которых была конституция с двумя палатами: одной, избираемой наро­дом другой—аристократической, назначаемой королем; монархисты-либе­ралы, стоявшие за одну палату и за право короля признавать недей­ствительными законы, издаваемые палатой и почему-либо считающиеся им негодными; эта партия была самая многочисленная и влиятельная в палате; были, наконец, демократы, желавшие отмены королевской власти, объявления Франции республикой. Последних в палате было совсем мало, но зато сторонники их преобладали в стране, а особенно в Париже.

Огромную политическую роль начинают играть в это время клубы и газеты. В клубах обсуждаются вопросы дня, программы партий, рево­люционные предприятия; там воспитываются лучшие народные ораторы, лучшие вожди и борцы за свободу. Самым влиятельным клубом был клуб якобинцев . Вначале он посещался одинаково всеми революционерами, но впоследствии оттуда выделился умеренный клуб 1789 года с Мирабо,  Сийэсом, Лафайетом и демократический клуб кордельеров с Дантоном, Маратом, Демуленом. Во главе клуба якобинцев стояло выборное правле­ние из 32 человек (председатель, вице-председатель, секретарь, кассир, библиотекарь и т. д.); функции правления (администрация, контроль, введение новых членов, переписка, доклады) распределены были между 5 комитетами. Новые члены принимались по рекомендации трех старых членов общества, если против приема их не было мотивированных про­тестов. Каждый новый член приносил следующую клятву: Я клянусь жить свободным или умереть, оставаться верным принципам конститу­ции, подчиняться законам, заставлять их соблюдать, содействовать всеми силами усовершенствованию их. Ежегодный членский взнос равнялся 24 франкам. Клуб собирался каждый вечер. Отделения его существовали почти во всех городах Франции. Строго организованный и дисциплинированный, клуб якобинцев и его неуклонная защита принципов революции отталкивали от себя независимых, любящих мир и свободу революционе­ров, основавших другой клуб—кордельеров. Луи-Блан пишет про эти клубы: «Девиз якобинцев: каждый для революции и революция для всех», девиз кордельеров: «революция для всех и каждый для себя». У кордельеров нет обязанностей, ни принципов, ни программы, ни тактики… Там  сталкиваются «умеренный» Дантон с «крайним» Маратом, Дему­лен с Гебером, сторонники народных восстаний со сторонниками дикта­туры, защитники «священного права» собственности с мечтателями об аграрных законах и т. д. Кордельеры не признавали никакой организации, никакой дисциплины; со своими сторонниками в провинции они не были связаны.

Популярность и политическое значение якобинцев все более и более усиливались во время революции; число сторонников возрастало сотнями и тысячами. В виду того, что помещение, в котором собирались якобинцы, не было достаточно просторно, а с другой стороны, членские взносы слиш­ком велики для рабочих, клуб организовывал «братские общества», в которые допускались самые бедные граждане, женщины и дети. Рядом с упомянутыми клубами образовывался ряд других клубов: «дамский клуб», «клуб бедняков», «клуб слуг», «клуб парикмахеров» и т. д. Несколько выдающихся личностей оказывали сильное влияние на народ­ные клубы, а впоследствии на весь ход и дальнейшее развитие революции. Среди этих личностей безусловно первое место принадлежит Максимили­ану РобеспьеруМаксимили­ану Робеспьеру, адвокату, родившемуся в 1758 г. в провинциальном городе Аррасе. Уже с юных лет он приобрел популярность в своем го­роде безукоризненной честностью и защитой интересов бедняков. Выбран­ный депутатом в Генеральные Штаты, он часто выступал в них в пользу либеральных и демократических реформ. Влияние его на клуб якобинцев все более и более возрастало. Любимыми книгами Робеспьера были сочи­нения Руссо. Дантон по своему характеру представлял прямую противо­положность Робеспьеру. Как последний вел простую, скромную, аскети­ческую  жизнь, так первый любил веселую, широкую жизнь. Дантон— тоже адвокат, воспитавшийся, главным образом, на истории древней Греции и республиканского Рима. Сильный, высокий—голова его господ­ствовала над толпой—Дантон, родившийся в Париже, приобрел большую популярность среди парижан своим мужеством, энергией, решительностью, революционным энтузиазмом. Всякая тирания, политический и моральный гнет, узость в воззрениях были противны его. могучему, свободолюби­вому духу. Жан Поль Марат, родившийся в Швейцарии в 1743 г., стал известен уже накануне революции благодаря своим научным трудам из области медицины, физики и оптики. С первого же года революции Марат начал издавать газету. «Друг Народа», в которой он обнаружил свой оригинальный публицистический талант. С первых же моментов после падения Бастилии он не раз критиковал умеренность Национального Собрания и министров. Он не останавливался ни перед какими мерами, способными содействовать дальнейшему демократическому развитию ре­волюции; с поразительным мужеством нападал он на всех «сильных», которые казались ему врагами революции или просто умеренными, снис­ходительными. Несколько раз арестовывали его, и вплоть до 10 августа 1792 г. ему приходилось скрываться в погребах и там самому писать и печатать свою газету. Он вел самый- пролетарский образ жизни; всегда очень бедно одетый, почти грязный, с мрачным, саркастическим лицом, он казался каким-то страшным чудовищем одинаково аристократии и буржуазии.

Жан-Поль Марат (Jean-Paul Marat) Один только вид Марата приводил в трепет и содроганье всех, у кого революционная совесть была нечиста. Сэн-Жюст, родившийся в 1767 г. в аристократической семье, был одним из энергичнейших революционеров эпохи Конвента. Выбранный в Конвент 25-ти лет от роду, он с первых же заседаний его привлек на себя внима­ние своими неуклонными принципами и преданностью политика Робес­пьера; с женски-красивым лицом и с мужественным сердцем, Сэн-Жюст поражал современников своим редким хладнокровием как в революцион­ные дни в Париже, так и на полях битвы, куда он послан был впослед­ствии в качестве делегата Комитета Общественного Спасения.

Наиболее популярными газетами в Париже были органы Марата и Гебера. Марат был чуть ли не единственным в начале революции публицистом, горячо защищавшим интересы пролетариата. Он был бес­пощаден одинаково к родовой и денежной аристократии, горячо и энер­гично нападал на всех изменников революции, на интриганов, на богачей, разоряющих народ, на депутатов, своей умеренностью губящих великое дело народа; рабочие, бедное, неимущее население любило, чуть ли не боготворило Марата, которого зато буржуазия единодушно, вплоть до ее демократических элементов, ненавидела, называла кровожадным зве­рем, демагогом. Гебер в своей газете «Отец Дюшэн» на народном языке осмеивал нравы буржуазии, бичевал религиозные предрассудки, вел кам­панию против всех видов феодального авторитета и, в особенности, про­тив духовенства. Народ любил также читать живые и остроумные статьи молодого талантливого писателя Камилла Демулена, того самого, который первый призвал народ к вооруженному восстанию 14-го июля.

Мы назвали здесь наиболее популярные в Париже газеты, но кроме них, благодаря свободе печати, число периодических органов все более и более возрастало.

С переездом Национального Собрания в Париж жизнь  здесь еще более оживилась, борьба стала горячее, страсти разгорались. Некоторые пункты повой конституции вызывали дебаты, в палате, в печати, в клубах.

По конституции 1791 г. законодательная власть принадлежит Собра­нию, избранному народом. В выборах его, однако, принимают участие не все граждане, а только те, которые платят ежегодный налог, в сумме не менее трехдневной заработной платы. Выборы не прямые; избирают сначала выборщиков, которыми могут быть только граждане, платящие еще более высокие налоги. Выборщики уже в свою очередь избирают депутатов. Таким образом на  деле не весь народ был представлен в Законодательном Собрании, а только имущий класс (крупная и средняя буржуазия, дворянство и духовенство). Только Собрание может решать вопросы о войне, мире, заключении союзов и торговых договоров. Правда, королю принадлежало право veto  признавать недействительными законы, с которыми он не соглашался. Исполнительная власть принадле­жит королю, он же является главой армии. Все граждане разделены на 2 категории: активных и пассивных. Активными назывались граждане, имевшие избирательное право, пассивными—лишенные его. Veto, данное королю, и лишение рабочих избирательных прав вызывали сильное не­довольство в народе, особенно в неимущем классе. Уже в Собрании Робеспьер, Грегуар, Гизо и др. решительно высказывались против этих пунктов. Марат в своей газете клеймил богачей, забиравших себе все политические нрава, пользовавшихся плодами кровавой революции исключительно в своих интересах. Марат писал: «Вы требуете от нас жертвы—трехдневной работы, которая часто не дает нам пропитанья, за то только, чтобы признать нас членами того государства, в котором мы несем все повинности, отправляем самые тяжелые обязанности, испол­няем самые отвратительные, нездоровые, опасные работы, того государ­ства, цепи которого мы порвали с опасностью для жизни и ценой нашей крови…

Что за страшный жребий выпал на нашу долю! Для нас всегда было небо безжалостно; во всех своих решениях вы ставите нас ни во что, лишая нас последней надежды; неужели вам недоступно состраданье к нам? Отцы отечества! Вы захватили состояния бедняков для того, чтоб оплачивать придворных сарданапалов, любимцев королевы, пенсионеров короля, ростовщиков, ажиотаторов, палачей, расточителей обществен­ных денег; вам мало того, что вы оставляете нас в самом беспомощном состоянии, вы отнимаете у нас еще наши права. Неужели наши услуги еще недостаточны, чтобы нас освободить от гнета? Вспомните те бурные минуты, когда мы брались за оружие, чтобы отразить кровожадные орды солдат, низвергнуть деспотизм и спасти отечество от угрожавшей ему гибели! Мы были всюду, где призывала нас опасность, всегда готовые пролить свою кровь для вашей защиты. Целых три месяца подряд мы выносили все муки тяжелого военного похода, страдали от жары, голода и жажды, в то время, как скрывавшиеся в своих подземных палатах богачи появились только после кризиса, чтобы захватить в свои руки правление и почетные места. Мы жертвовали собой ради вас, а теперь в награду за это вы отказываетесь признать нас членами того государ­ства, которое мы спасли. Чем объясняете вы такое недостойное обраще­ние с нами? Бедняк может быть таким же хорошим гражданином, как и богач: с этим вы согласны. Но вы утверждаете, что его легче подку­пить. Так ли это? Посмотрите на монархию всего мира: разве не богачи образуют свиты королевских льстецов? Разве не богачи образуют бес­численные легионы честолюбцев, которые, чтобы попасть в милость, не останавливаются ни перед какими средствами, даже перед потерей чести? Разве не богачи служат опорой деспотизма в сенате, в министерстве, в судах, даже в армии? И разве не бедняки всегда выступают против тира­нии и притеснителей? Если бы они охотно продавали себя и хотели бы золота, они брали бы его всегда, когда бы к этому представлялся случай. Потому что, кто же мешал им в первые дни восстания разграбить ваши дома? Кто мешал им грабить те дома, которые они предавали огню? И разве видели хоть одного бедняка, который убегал бы оттуда, нагружен­ный добычей? Не во имя благодарности и вечной справедливости, но во имя всеобщего блага мы умоляем вас не оскорблять природы, и если вы забыт, что мы ваши братья, помните хоть, что мы такие же хорошие граждане, как и вы».

Разбитая в Париже аристократия побежденной себя не признавала; с королем во главе она готовилась к отпору. Хотя король и клялся «нации и закону» соблюдать конституцию, но он только и думал о том, как бы изменить ей, задушить революционное движение, вернуться к старому порядку, когда он был полновластным господином.

Екатерина II Алексеевна Великая (Екатерина Великая)Лишенные своих прав и привилегий, дворяне начали покидать Фран­цию (эмигрировать). Во главе эмигрантов стояли братья короля, Д’Артуа, Бонде и т. д. За ним последовали офицеры, оставлявшие свои полки, адмиралы—свои флоты, епископы—свою паству, придворные—короля, дворяне—имущество. Их целью было искать помощи у соседних госу­дарств. Французская революция не мало переполошила соседние феодаль­ные государства с их деспотическим режимом. Борьба за свободу зарази­тельна, стоглавая революционная гидра Франции подавала не мало надежд и другим угнетенным народам. Короли, конечно, были настороже. Даже Екатерина II поспешила арестовать преданнейшего престолу либе­рала Новикова и обещала свое содействие другим державам, если они решат выступить против Франции. Эмигранты воспользовались таким настроением королей, чтобы уговорить их пойти против Франции, рас­пустить Национальное Собрание и вернуть дворянам отнятые права. Хотя Людовик и присягал конституции, он, тем не менее, находился в постоянных сношениях с своими братьями и энергично поддерживал их в их контр-революционных интригах. До народа доходили слухи об измене короля, а потому третье сословие не могло еще окончательно успокоиться на лаврах победы.

В это мятежное время король решил осуществить уже давно лелеян­ный им план бегства; он полагал, что из-за границы сможет лучше дей­ствовать. В ночь с 20-го на 21-е июня 1791 г. король, королева и дети их, переодевшись, выехали в простой карете из Парижа. Беглецы благо­получно проехали большую часть дороги, но недалеко от границы, в маленьком городе Варенне, их узнали и отвезли обратно в Париж. Пари­жане заволновались, никто не думал еще о низвержении короля. Даже Робеспьер говорил: «Я не монархист, не республиканец»; теперь же Людовик XVI сам хотел убежать, покинуть свой трон.

17-го июля на Марсовом поле санкюлоты устроили манифестацию, требуя низвержения короля. Буржуазии не нравилось, что рабочий люд «бунтует», когда не нужно. Буржуазии достаточно было ограничить права короля, лишить монархию ее. абсолютной власти, но сама монархия нужна была ей, как щит от народных чрезмерных требований. На Марсово поле вскоре явился Лафайет с национальной гвардией и скомандо­вал стрелять; 4.000 человек было убито. Хорошо помнят и теперь еще французские рабочие, как в конце позапрошлого столетия в их братьев стреляла та самая буржуазия, за которую они боролись. 17-го июля буржуазия показала, что ей не нужно счастье всего человечества; что она не заботится о правах других, что ей нужно было лишь собственное классовое господство.

Закончив разработку конституции, Национальное Собрание разошлось, и на место его выбрано было Учредительное Собрание (31-го сентября 1791 г.), про которое Марат писал: «второе законодательное собрание не менее лениво, чем первое». И в самом деле: поставленное среди двух огней, оно не могло проявить достаточно решительности, да и боялось про­являть ее. Чтоб предпринять что-нибудь энергичное против короля и дворянства, ему нужна была помощь санкюлотов, а санкюлоты требо­вали участия в государственном управлении, чтоб проводить свои демократические реформы… Между тем положение было такое, что требова­лась решительность… На границе собиралась  туча. Как раз возле самой границы, в немецком городе Кобленце, эмигранты обосновали свое гнездо. Уже составлялась так называемая первая коалиция против Француз­ской революции.

Австрия и Пруссия соединились; предводителем сухопутного войска назначен был герцог Брауншвейгский; чтоб испугать французов и при­нудить их покориться, он обратился к Франции с воззванием, которое кончалось следующими словами:

«Если только народ нападет на Тюльерийский замов (дворец короля) или если над их величествами будет совершено малейшее насилие и они подвергнутся малейшему оскорблению, союзные государи клянутся царским и королевским словом, что французы будут примерно наказаны, а Париж разрушен». Плохо же знал герцог Брауншвейгский революцион­ную Францию! Его манифест только подлил масла в огонь. Какую бурю негодования подняло это циничное и дерзкое воззвание! Какую жажду мщения вызвало у революционеров!

Народ сгорал нетерпением броситься к границе, разбить своих вну­тренних и внешних врагов, окончательно упрочить конституцию. В Париж съезжались со всех концов Франции национальные гвардейцы, ждавшие только приказа ринуться в путь. Народ требовал устройства возле Парижа огороженного лагеря для защиты столицы, требовал изгна­ния из Франции всех тех членов духовенства, которые отказались прися­гать конституции и которые открыто вели в провинции агитацию про­тив революции; король, в силу данного ему конституцией права, проти­вился этим мерам. Народ требовал низвержения короля. Национальное Собрание все оттягивало этот вопрос, колебалось, проводило время в бес­полезных дебатах и партийных распрях.

Народ готов исполнить свой долг, но требует от Учредительного Со­брания энергичных действий. 20-го июня 1792 г. парижане устраивают грандиозную манифестацию, и королю опять удается обмануть их. В числе 40.000 человек толпа направилась к зданию Учредительного Собра­ния и потребовала, чтобы ее впустили туда. Двери отворились, и в тече­ние нескольких часов рабочие с пиками и ружьями дефилировали перед депутатами… На знаменах красовались надписи: «Смерть или Свобода!» «Дрожи, тиран!» «Да здравствуют санкюлоты!» Один рабочий нес на своей пике бычачье сердце, над которым было написано: «дворянское сердце». Из Учредительного Собрания толпа направилась к дворцу а также потребовала, чтобы ее впустили. Сопротивляться было опасно. Дворцовые ворота раскрылись, и толпа рассыпалась по всему дворцу. «Короля, короля!» Вышел король: один рабочий поднес ему красную шапочку (фригийку)—король надел ее; другой предложил ежу ставая красного вила—король выпил… Своей уступчивостью и своим притвор­ным добродушием Людовик XVI расположил к себе сердца; между тем требованья народа не были удовлетворены; король отказался отменять veto, наказать неприсягавших духовных, создать укрепленный лагерь под Парижем. Тем не менее толпа разошлась в самом мирном настроении. Придворная же партия была рада такому повороту дела: король не только не отказался ни от одной из своих прерогатив, но еще сыграл роль муче­ника, терпеливо выносившего надругательства санкюлотов. Такая  роль могла только оказать услугу королю в глазах европейских

королей и умеренных революционеров, пугавшихся крайностей. Королю адресована была сочувственная петиция с 20.000 подписей.

Таким результатом демонстрации далеко не могли удовлетвориться сознательные и крайние элементы революционного лагеря. Еще энергич­нее и решительнее, чем прежде, требовали они низвержения короля.

С границы, между тем, приходили все более и более тревожные слухи. Соединенные войска королей захватили уже один французский город, Лонгви, и осаждают уже другой, Вердэн. Вердэн — единственная крепость на пути к Парижу Время не терпит,- народ начинает роптать. После долгих колебаний и продолжительных дискуссий Национальное Собрание решается, наконец, объявить отечество в опасности и вооружить весь народ. При этом Собрание руководилось тайной мыслью—удалить из Парижа на поле битвы самый бурный, горячий элемент—рабочих и про­винциальных гвардейцев.

В воскресенье 22-го июля 1792 г. пушечная пальба оповестила пари­жан об угрожающей отечеству опасности. По улицам столицы разъезжали  герольды и громогласно читали указ Учредительного Собрания: «Многочисленные войска приближаются к границам. Все враги свободы воору­жаются против нашей конституции».

«Граждане! Отечество в опасности!» Над думой взвился флаг о надписью: «Граждане! Отечество в опасности!» Тревожно  и мрачно раз­дается в воздухе: «Граждане! Отечество в опасности! Отечество в опас­ности!» Как бьется сердце не раба, не поданного, а человека — граждан- нина! Вот она, приближается борьба не на жизнь, а на смерть; но не из-за каприза одного человека, «богом помазанного» короля, и не в защиту его владений , a зa отечество, за каше отечество, за вашу свободу, наше благо! На эстрадах , наскоро воздвигнутых на площадях, муниципальные советники записывают добровольцев. Каждый силой  пробивается вперед, лишь бы только удалось  записаться! Здесь и женатые люди, и единственные сыновья, и юноши прямо со школьных  скамей. Старики плачут, что не могут сами послужить своему отечеству; старухи матери приводят своих сыновей; женщины отдают свои богатства. Нет! Никогда еще истерии не видела такого воодушевления, патриотизма и самопожертво­вания, как в славный день 22-го июли!

Народ с мужеством, с веселием в душе готовится проливать кровь за отечество, за революцию. И то, и другое для него одно и то же. Враги его отечества—это враги его революции . Он идет не чужие земли завоевывать, не нации покорять, не добычи искать. Французская революция провозгласила великий принцип: «все народы—наши братья, все тираны нам враги. Но как идти против иностранных тиранов, оставляя у себя за спиной своего отечественного тирана со всей его шайкой интригую­щих аристократов, воинствующих священников и политиканствующих генералов? Как оставить за собой то слабое, нерешительное, бесхарактерное Собрание, которое способно только говорить и ничего не делать? Собрание, которое занимается только тем, чтобы упрочить господство буржуазии в союзе с королем над всем народом? Народ видел, что Собра­ние бездействует, видел, что оно готово даже отвернуться от народа и поддержать короля. Народ видел, как генерал Лафайет, посланный во главе войск на границу, оставил произвольно свой пост и явился в Париж требовать от Собрания, чтобы оно предало суду демонстрантов 20 июня, чтоб оно закрыло клуб якобинцев, чтоб оно защищало короля! Что отве­чает на это Собрание? Предает ли оно суду нарушившего дисциплину  генерала? Лишает ли оно его поста? Отстаивает ли оно народное верховенство от посягательства на него военщины? Нет! Предложение край­ней левой (Робеспьера и других) предать суду Лафайета отклонено огромным большинством голосов. Это подливает масла в огонь, еще более ожесточает парижан. Мало-помалу самим ходом событий демократические  клубы (якобинцы и кордельеры), секции избирателей, рабочие пред­местья, провинциальные национальные гвардейцы, словом, все истинные и последовательные революционеры приходят к мысли о необходимости вооруженного восстания; одно только восстание способно разом рассечь запутанный узел, низвергнуть короля, объявить республику, сменить Со­брание, которое не представляет всего народа, а только имущие классы, дать революции широкий демократический размах. Уже с июня говорят о восстании, начинают готовиться к нему… Национальные гвардейцы, съехавшиеся из провинции (бретонцы, марсельцы и другие), выбирают из среды своего центрального комитета 5 наиболее энергичных и деятель­ных граждан, которые образуют инсуррекционный комитет, разрабаты­вают план восстания, принимают меры для удачного проведения его. В свою очередь парижские секции (округа) избирателей выбирают «Собра­ние делегатов секций», задачей которого было сейчас же при начале вос­стания захватить в свои руки здание думы, объявить себя революционной думой. Выдающиеся революционеры — члены клубов ведут энергичную агитацию за восстание.

Штурм Дворца ТюильриНекоторые секции, чтобы избегнуть кровопроли­тия, то умоляют Национальное Собрание, то угрожают ему, требуя не­медленно низвержения короля, но Собрание молчит, ни с места, точно столбняк на него напал. Восстание назначается на ночь с 9-го па 10-е августа. Король, который живет в Тюльерийском дворце и знает о готовящемся восстании, принимает энергичные меры к обороне, стяги­вает в Париж войска, усиливает свою гвардию, состоящую из швейцар­цев, сзывает несколько преданных ему батальонов национальной гвардии (из крупной буржуазии), вооружает живущих в Париже аристократов и их многочисленную прислугу.

ДантонУже с вечера 9-го августа Дантон поспел быть на разных собраниях клубов и секций, где он воодушевлял революционеров своими пламенными речами. В 12 часов ночи ударили в набат. Революционеры, а среди них главную массу составляли рабочие из Сэнт-Антуанского и Сэн-Марсоского предместий, быстро одеваются, вооружаются и спешат соединиться со своими товарищами по секциям. Прежде всего делегаты секций (их было 82 человека) собираются в мэрии и создают там новое городское револю­ционное управление, оставив только прежнего мэра Пэтиона, крайне по­пулярного в Париже. Это был первый решительный, революционный шаг, так как «борющийся народ имел за собой поддержку организован­ной политической силы». Король, со своей стороны, принял меры: Мандэ, комендант национальной гвардии, поставил часть войска под Сэн-Жанской аркадой, отделявшей Сэнт-Антуанское предместье от думы; задачей ее было пропустить толпы вперед, а затем напасть на них с тылу; дру­гая часть войск охраняла Новый мост с целью помешать соединению Сэнт-Антуана с Сэн-Марсо. Еще в 11 часов вечера король вызвал к себе Пэтиона, чтобы задержать его в Тюльерийском дворце в качестве залож­ника. Положение Пэтиона, попавшего в ловушку, было критическое. Вывело его из этого положения приглашение Законодательного Собрания явиться немедленно туда. Пэтион ушел из Тюльери, пообещав предвари­тельно вернуться. Король этому поверил и все ждал его; как только Пэтион оказался па свободе, друзья его заперли его у него дома и не выпускали оттуда все время восстания. Это было и в интересах самого Пэтиона, не отличавшегося особенным мужеством и не знавшего еще, какую сторону взять, и в интересах восстания. Арест или гибель «народ­ного идола» способны были бы произвести замешательство в рядах вос­ставших. К утру новая дума послала приказ Мандэ немедленно явиться к ней. Мандэ, еще не знавший о происшедшем там переполохе, после долгих колебаний отправился туда, имея в виду, главным образом, убе­диться в том, хорошо ли размещены по его распоряжению войска. Он был не мало смущен, увидев перед собой новые лица, заседавшие в думе. Его немедленно арестовали за ловушку, которую он готовил народу. Но когда стража выводила его из здания думы в тюрьму, выстрел из толпы уложил на месте коменданта национальной гвардии. Восставшие назна­чили еще заранее новым комендантом Сантэра. Смерть Мандэ произвела замешательство в среде национальных гвардейцев, находившихся в Тюлье­рийском замке, и сразу лишила генеральный штаб руководителя. По распоряжению Сантэра и думы, войска, охранявшие Сэн-Жанскую аркаду и Новый мост, были удалены. Перед обоими предместьями дорога была открыта до Тюльерийского замка. Здесь положение было критическое: место Мандэ занял человек некомпетентный и не пользующийся влия­нием на гвардейцев. Последние, хотя и состояли из крупной буржуазии, преданной королю, чувствовали себя неловко среди заносчивых аристокра­тов и наемных швейцарцев. Когда в 6 ч. утра король произвел смотр своим войскам, гвардейцы встретили его криками: «Да здравствует нация». Вскоре три батальона гвардейцев, которым не хотелось стрелять в народ, покинули замок. При приближении первых отрядов революционе­ров король с королевой и сыном спаслись в Законодательном Собрании, предоставив швейцарцам защищать последний оплот королевской власти.

Штурм Дворца ТюильриВосставшие, однако, собирались медленнее, чем на это надеялись. Рабочие и мелкие буржуа, провинциалы и парижане, простые граждане и гвардейцы, преданные народу, стекались со всех сторон Парижа. Пер­вые ряды, человек 2—3.000, не дождавшись остальных, бросились ломать ворота. Ворота открылись, и вся толпа ворвалась в первый двор; не встретив здесь сопротивления, толпа направилась к главной лестнице, но лишь, только народ приблизился, к ней, раздался единовременный залп швейцарцев, 300 человек пало. Задние ряды обратились в бегство, швейцарцы и аристократы стреляли по бежавшим и оттеснили их в сторону улицы Сэн-Оноре. Восстание, казалось, было побеждено; но  усердные защитники короля не знали, что они имели дело только с незначительным авангардом. В это время сама революционная армия продвигалась к Тюльери двумя колоннами. Одна колонна, состоявшая из марсельцев, бретонцев и других «союзников», направлялась по набережной и вступила на площадь Карусель со стороны Королевского моста; другая колонна, состоявшая из рабочих предместий и тащившая с собою артиллерию (всего 4 пушки), направлялась параллельно первой но улице Риволи  к вступала на ту же площадь со стороны Лувра. Восставшими командовал Вестермап, друг Дантона, бывший прусский унтер-офицер. Временно торжествовавшие швейцарцы оказались между двумя огнями. Прижатые к стене внутреннего двора, они стойко умирали на своих постах. Лишь немногим удалось спастись. Народ после непродолжительной борьбы захватил в свои руки Тюльери. Монархия пала.

Единственной революционной властью была парижская коммуна (городская дума).

Как только замок был взят, члены коммуны явились в полном составе в Законодательное Собрание, но не для того, чтобы требовать от него законной санкции власти, данной коммуне революций, а для того, чтобы диктовать ему законы. Законодательному Собранию, приютившему у себя королевскую семью, ничего не оставалось, как обнародовать декреты,- требуемые восставшим народом. В тот же день 10-го августа король объявлен лишенным власти; все граждане с 25-летнего возраста имеют право быть избирателями, а это значит, что раньше существова­вший имущественный ценз уничтожен. Законодательное Собрание будет распущено, и на его место будет выбран, на основе всеобщего избира­тельного права, Национальный Конвент, который объявит Францию республикой. Составлено новое министерство, в которое вошел Дантон, как министр юстиции. В следующие за 10 августа дни появляются другие декреты, окончательно санкционирующие новый порядок вещей.

Конвент, Национальный конвент, высший орган власти во ФранцииВся королевская семья была отправлена из Законодательного Собрания в тюрьму.

21-го сентября состоялось первое заседание Национального Конвента.

Всенародное вооруженное восстание, назначенное в определенный срок в проведенное по определенному плану, положило начало первой демократической республике в Европе.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.