Главная » Французская революция

Причины Великой Французкой Революции.

Опубликовал в Июнь 3, 2014 – 3:45 ппНет комментариев

Людовика XVIВ конце XVIII века во Франции на 25 миллионов жителей 21 миллион. Занимались земледелием. В крепостном ли состоянии  или уже освобо­жденный, крестьянин находился в самой злой неволе у своего барина- помещика. Чтоб иметь участок земли, обрабатывать его, пользоваться жатвой, крестьянин должен был нести массу всевозможных повинностей. Прежде всего он платил помещику правильный оброк, который был не мал; помимо того, хотел ли он молоть муку, печь хлеб, готовить масло— он должен был ездить к помещику, так как только последний имел право  держать мельницы, хлебопекарни и даже маслобойни. Плату, понятно, помещик запрашивал, какую хотел. Иногда приезжает крестьянин па мельницу—она  не работает или занята; приходится несколько дней ждать. Особенно разорительно было для крестьянского хозяйства так называемое право охоты. Помещики вскармливали зверей, даже волков, а потом выпускали их на волю, чтоб охотиться за ними. Звери портили жатву, а земледелец не имел права убить забравшегося на его поле или огород зверя. Короли особенно любили охоту. Иногда «в самый разгар жатвы, когда часть хлеба стоит еще на корню, сотня всадников и еще большее число пеших охотников проносится по нивам, топча все на пути. Вред, причиняемый ими, громаден: посевы выбиты, поля опустошена, нередко сам земледелец должен был приостановить работу—и это в отрад­ную пору . Заводили себе помещики голубятни—крестьянские посевы страдали от голубей. Земли у французских крестьян было очень мало—три четверти всей земли Франции принадлежали дворянству и духовенству. Когда же, наконец, земледелец дождется жатвы и скосит хлеб—надо ждать сборщика государственных податей, который отбирал в пользу государства (и свою), сколько мог . Почти все необходимые средства пропитания, среди них соль, обложены были высокими налогами. Десятую часть покоса («десятину») брал священник для церкви. Очень часто налоги были так велики, что земледельцу ничего не оставалось от его дохода. Питался крестьянин плохо: мяса и пшеничного хлеба в виду их дороговизны не ел, вместо хлеба довольствовался какой-то помесью проса и маиса. Жены и дочери ходили босиком; дома были плохи и очень часто с окнами без стекол. Незадолго до революции, когда земля давала очень мало дохода крестьянину, последний начал заниматься кустарным промыслом; особенно распространено было в то время производство ножей, кружев и фаянсовых изделий. Только кустарный промысел немного помогал крестьянину: цехи не пропускам его изделий в города. Когда же начало развиваться мануфактурное производство и те же изделия про­изводились и продавались дешевле, кустарное производство почти совсем пало. Мало этого. Кто служил солдатом? Крестьянин. Кто должен был давать квартиру и содержание проходящему по селу полку? Крестьянин. Кто исправлял дороги, рыл каналы, проводил мосты? Все тот же крестья­нин. Когда же ему становилось совсем тяжело жить на  своей земле, он бросал ее и  уходил в города. Но и тут с большим трудом удавалось ему достать какой-нибудь работы—опять-таки цехи не пускали. Оставалось только бродяжничать или просить милостыню. Хотя по французским зако­нам того времени нищенство наказывалось каторжными работами, число нищих все увеличивалось; лет за десять до революции их насчитывалось до миллиона двухсот тысяч. В городах и, главным образом, в Париже они пополняли собою ряды санкюлоте (бесштанников — как прозвали аристократы революционную массу), озлобленных и против дворянства, и против цехов, словом, против всего того, что лишало их заработка и хлеба.

Но не один только крестьянин оставлял землю; оставлял ее и поме­щик. С тех пор, как во Франции начали развиваться торговля и про­мышленность, с тех пор, как золотая монета начала свободно обращаться, привлекая всех своим блеском и возможностью купить за нее все блага земли, помещики стремились лишь к одному—иметь возможно больше денег, золота. Пашни обращались в пастбища, так как торговля овечьей шерстью стала очень выгодной. Но дворяне, все искусство которых заклю­чалось в личной храбрости и умении широко жить, могли только расходо­вать деньги, но не зарабатывать их ; земли продавались или заклады­вались, а вырученные деньги моментально тратились. Английский ученый Ют, который как раз накануне революции совершил путешествие по Франции, пишет, что некоторые дворянские семьи живут в год на- 150 руб., т. е. около 13 руб. в месяц, не лучше крестьян. Дворяне, имевшие при дворе какого-нибудь родственника или друга, уезжали в сто­лицу. Здесь-то и начиналась для них  веселая жизнь. Одни поступали в придворные и получали огромное жалованье за то только, что находились всегда в свите короля или королевы, присутствовали при «вставании», «одеваньи», «приемах» короля и других церемониях; кроме обычного жалованья выдавались еще наградные. Кто умел лучше льстить монарху, тот получал больше денег. Герцог Полиньяк получил однажды 750 ты­сяч рублей наградных. Иные дворяне добивались должности крупного государственного чиновника или поступали на военную службу с высо­ким жалованьем.

Ho самой доходной была должность епископа, архиепископа или кар­динала. Обыкновенно епископ почти никогда не ездил к своей пастве; он все время проводил в Париже. По его жизни трудно было допустить, чтоб это было духовное лицо. Кардинал Роган проживал ежегодно миллион франков. Вообще французское духовенство того времени было очень богато.

Ему принадлежала почти пятая часть всей земли, с которой оно получало ежегодно. 4 миллиарда дохода; кроме того, как я уже сказал, каж­дый крестьянин должен был отдавать духовенству десятую часть покоса и рабочего скота; на всю Францию это составляло ежегодно в пользу «церкви» 123 миллиона. Прибавьте к этому суммы, которые получались за служенье церковных треб, как-то: крестин, свадеб, похорон и т. д., и судите сами, как безжалостно духовенство эксплуатировало народ. Но выжатые из народа деньги далеко не правильно распределялись между всеми служителями церкви. Деньги забирало только высшее духовенство, а низшее, т. е. приходские священники получало крохи и жило очень бедно. Хотя христианство предписывает равенство и братские отношения между священниками, тем не менее, епископы далеко не по-братски обращались с деревенскими священниками: не допускали их к своему столу, не впускали в свои роскошные палаты, держали их, как говорится, в черном теле.

Кому же, однако, доставались оставляемые дворянами земли? Ферме­рам-капиталистам, которые снимали в аренду землю у отъезжающих дворян или же иногда совсем откупали ее. Эти фермеры были новыми людьми в землевладении; как наши кулаки, они выходили из крестьянской среды, становились мещанами, буржуа.

В средние века каждое поместье могло жить совершенно независимо одно от другого; крестьяне доставляли помещику не только хлеб и пище­вые продукты, но и все другие необходимые и не необходимые предметы; среди крестьян были сапожники, портные, слесари, даже музыканты и  артисты. Впоследствии, когда крепостничество начало мало-помалу исчезать, когда крестьяне все больше и больше экспроприировались (т. е. лишались земли), масса их расходилась по городам  и начала там зани­маться ремеслами, торговлей и организовываться в цехи. Я остановлюсь немного детальнее на цехах, потому что они были теми общественными ячейками, из которых вылупились современные промышленные группы и которые носили в себе зачатки и хозяйской эксплуатации, и рабочего отпора. Цехом назывался в описываемое нами время государством уза­коненный и регламентированный союз ремесленников одной и той же про­фессии, как, напр., цех сапожников, портных и т. д. Регламент же цеховой был очень и очень детален и касался не только отношений между масте­рами и подмастерьями, но и самой техники производства. Некоторые цехи состояли только из определенного числа членов—больше не принималось, а вне цехов запрещено было работать. В Париже число золотых дел масте­ров не должно было превышать 300, на город Тулузу полагалось всего 200 цирюльников и т. д. Хозяин мог держать не больше указанного зако­ном числа подмастерьев и учеников, иначе он подвергался штрафу. Чтоб стать мастером, надо было сначала пробыть определенное время в «ученьи», потом года два или больше, смотря по профессии,—подмастерьем и, наконец, держать еще довольно трудный и дорого стоящий экзамен. Незадолго до революции подмастерью становилось почти немыслимо стать мастером: цехи все больше и больше ограничивали число своих членов и создавали ряд новых препятствий для получения звания мастера.

При феодальном хозяйстве, когда потребности были ограниченные, когда больше ценилось искусство работы, чем дешевизна продуктов, когда товары сбывались тут же па ближайшем рынке и производились по заказу, цехи вполне удовлетворяли нуждам местных рынков. Когда же, по открытии Америки, Франция начала входить в торговые сношения с дру­гими государствами, когда, следовательно, потребности росли и рынки расширялись, когда нужно было ужо производить не по заказу, а для не­определенного числа потребителей, прочность цехов пошатнулась. Регла­менты сковывали всякую широкую деятельность. Если среди цеховых  мастеров некоторые были способнее других и могли бы производить, больше и дешевле, регламент не допускал почти никакой конкуренции. Правда, на ряду с цехами и вне их правительство разрешало в исключительных случаях промышленные предприятия (несмотря ни на какие препятствия, промышленный капитализм все же развивался), но оно в то же время подвергало их такому мелочному надзору, что, естественно, мешало широ­кому производству. «Крупная промышленность—пишет Левассер — попала под опеку королевского правительства, которое становилось к тому времени всемогущим; правда, короли и министры покровительство­вали, содействовали ей, но они подчиняли ее в то же время многочислен­ным уставам, которые, хотя и исходили из желания усовершенствовать труд, часто мешали его развитию и задерживали производство бесцель­ной рутиной».

Феодальное правительство проникало во все поры общественной жизни, на все накладывало свою тяжеловесную печать. В то время, так одна часть «бывших крепостных» занялась ремеслами, промышленностью, другая часть посвятила себя торговле, ростовщичеству. Уже задолго до революции буржуазия приобрела крупную финансовую силу. Разоряв­шееся дворянство, король, расходы которого с каждым днем все росли, нуждались в деньгах и часто обращались за ними к буржуазии. При дворе короля имелись 5 банкиров, владевших 200 миллионов. Кроме того, в тогдашней Франции не само государство взимало налоги; оно продавало это право какому-нибудь богачу, давало на откуп. Понятно, что частное лицо собирало столько налогов, сколько хотело и могло; понятно, что и народ не мало от этого страдал. Такой порядок вещей был выгоден королю, который получал от откупщика деньги, ни мало не беспокоясь о том, в состоянии ли его подданные выплачивать требуемые налоги, становившиеся вое тягостнее; выгодно это было также и откупщику, но во всяком случае не народу. Постоянно нуждаясь в деньгах, король, про­давал разные должности, как-то: судебные, финансовые, полицейские, даже места гласных. Буржуазия мало-помалу проникала в высшие сферы, то покупая прямо места, то добиваясь сначала за деньги дворянского звания.

Между тем дворянство, давно потерявшее свою экономическую силу, все еще стояло у кормила правления и хотело диктовать свою волю буржуазии. Король был «первым среди дворян» и защищал, как мог,  дворянские интересы.

Буржуазии мало иметь деньги; ей надо пускать их в оборот и гаран­тировать себе прибыль, а для этого ей нужны были, политические права, которых она была лишена.

Вся власть сосредоточивалась в руках короля, и он делал все, что хотел, бесконтрольно. Не спрашивая мнения непосредственно заинтересо­ванных сословий, королевские министры заключали с другими странами торговые договоры, часто наносившие прямой ущерб национальной про­мышленности. Когда же узнавшие про договор промышленники обраща­лись с протестами к «начальству», им отвечали, что «уже поздно и дого­вор подписан». К тому же собственность, святое святых буржуазии, и была обеспечена, от произвола не только высшего, но и низшего началь­ства. Придирались к пустяку—и капиталист лишался своего имущества, своей собственности. Личность была так же мало свободна и неприкосно­венна, как и собственность. Король мог лишить всякого жизни или сво­боды. Для этого у него имелись так называемые летр-де-каше (печатные бланки); это были вполне готовые приговоры с подписью и печатью короля, в которых стоило только вписать какое хочешь имя, и несчаст­ного, виновен он или невинен, забирали в тюрьму, ссылали на каторжные работы, казнили. Король раздавал эти летр-де-каше щедрой рукой всем своим любимцам. Королевские любовницы, которых всегда было не мало, имели при себе массу таких бланков. (Рассердятся на кого-нибудь, по­ставят имя на бланке, и можно было быть уверенным, что через двадцать четыре часа преступленье будет совершено). «

Свободы не было. Власть короля была абсолютной, неограниченной. Работай, плати королю за право жить и есть и молчи! Буржуазия, на которую падала немалая доля налогов, платила и не знала, есть ли в казне деньги, сколько и какие у казны расходы, на что тратятся народ­ные деньги и т. д. Буржуазии (промышленной, торговой и финансовой), которая хотела все поставить на

широкую ногу, мешали и цехи, не допускавшие крупного производства, и дворянские привилегии, лишавшие ее всякого участия в государственном управлении. Буржуазии нужна была свобода, потому что у нее была экономическая сила, потому что она хотела покупать и продавать, никого не спрашивая, потому что она хо­тела наживаться, не боясь каждую минуту за свою собственность; ей нужно было равенство, потому что она не хотела никаких привилегий по происхождению, потому что она хотела, чтоб все было равно перед деньгами, чтоб все можно было променять на деньги; ей нужно было братство, потому что ею гнушались, ее презирали. А как переполнилась чаша терпения богатой, просвещенной буржуазии, зависевшей от каприза, произвола какого-нибудь коронованного идиота  , сумасшедшего или раз­вратника!

А народ, т. е. не дворянство, не духовенство, не буржуазия, а простые рабочие, поденщики, прислуга и прочие? Словом, те санкюлоты, та «масса», которая вынесла па своих плечах революцию, которая проли­вала кровь и на улицах городов в борьбе с монархистами, и под градом чужеземных нуль в борьбе с врагами — отечества? Что думали эти санкю­лоты? Чего хотели? К чему стремились? Во имя чего боролись? Их не мало было ко времени революции. Промышленность занимала ежегодно три миллиона рабочих рук; в Париже насчитывалось 150,000 поденщи­ков, а во всей Франции 4 миллиона; число сельских рабочих колебалось между полутора и двумя миллионами; наконец, очень многочисленна была также домашняя прислуга, «которою любили щеголять придворные и финансисты».

С тех пор, как всевозможные цеховые стеснения почти совершенно лишили подмастерьев возможности переходить в мастера, т. е. стано­виться хозяевами, начала развиваться и расти постоянная армия проле­тариев. Старинные патриархальные отношения между хозяевами и под­мастерьями сменились беззастенчивой эксплуатацией рабочего труда. Цехи, которым угрожало естественное разложение как благодаря конку­ренции основывавшихся в стране мануфактур, так и благодаря их не­способности удовлетворить потребности новых рынков, могли поддержи­вать свое существование только еще большей эксплуатацией рабочих. Между хозяином и рабочим постепенно увеличивалась та пропасть, которую окончательно завершила Французская революция, уничтожив цехи и дав толчок быстрому расцвету крупной промышленности. Рабочий день удлинялся, жалованье сокращалось. Положение было тяжелое. «Страшно сознаться—пишет Марлей—миллионы французов находятся в худших условиях, чем те, которые сосланы на галеры: там, по край­ней мере, жизнь обеспечена.» «Четвертая часть Парижа — писал в 1781 г. Мерсье — не уверена в том, что труд даст ей возможность про­существовать в течение ближайшего дня ).» Работу достать было трудно.

Уже с XVI столетия рабочие соединились в «товарищества», задачей которых было оказывать помощь своим нуждающимся членам. Если рабочей лишался работы и отправлялся в другой город искать работы, «товарищества» давали ему деньги на дорогу и поддерживали его во время безработицы. Правительство преследовало рабочие союзы. Король Франциск IКороль Франциск I запретил лицам, занятым строительным делом, а в том числе и каменщикам, всякие сходбища и собраний. Стачки рабочих также строго воспрещались. В 1744 г. в Лионе рабочие забастовали и потребовали увеличения заработной — платы. Так как стачечников «было много и держа­лись они дружно, городские власти обещали удовлетворить их требования. Но как только рабочие принялись за работу, в Лион были присланы войска, «зачинщики» арестованы и одни были казнены, другие осуждены на каторжные работы. В 1748 г. забастовали парижские рабочие, заня­тые изготовлением аркебуз (воинское оружие); стачечники хотели принудить хозяев заменить поденную плату поштучной. Разбор конфликта поручен был «лейтенанту полиции», который высказался против рабо­чих, объявив, что при поштучной плате рабочие, занятые исключительно мыслью о большем заработке, пренебрегают качеством товара. За не­сколько месяцев до взятия Бастилии вспыхнула стачка на бумагопря­дильной фабрике в Париже: хозяин угрожал понизить заработную плату до 75 сантимов в день. Все население Сэнт-Антуанского предместья двину­лось па помощь к стачечникам, и скоро от фабрики остались одни только дымящиеся развалины.

Так вверху и внизу, во всех слоях общества, шло брожение, недоволь­ство. Хотя интересы разных общественных групп сталкивались между собой, приходили в противоречие, но все угнетенные, подчиненные, бес­правные родились в одном—в требовании свободы, равенства. Требова­ния эти, выросшие на почве экономических отношений и политического гнета, отрывались от своего фундамента, принимали идеалистическую оболочку и, распространяясь всюду, вдохновляли поэтов, давали пищу философам, увлекали за собой массы алчущих и жаждущих. Жан-Жак Руссо доказывает, что все люди равны, что господство одного человека над другим противно «природе» ,  что насильственное управление приви­легированного меньшинства над всем народом должно уступить место свободному соглашению между членами государства. Сочинение Руссо «Общественный договор» было евангелием революционеров. Вольтер борется за свет, за истину, за свободное мышление; он бичует религиоз­ные предрассудки, протестует против злоупотреблений и всяких видов политического гнета. Правительство не раз сжигало сочинения Вольтера, производившие сильное впечатление не только Во Франции, но и далеко за пределами ее, но Вольтер говорил: сжигать—не значит отвечать». В то же время ряд философов подвергал строго-научной критике все установившиеся религиозно-политические и философские воззрения. В конце XVIII века начал печататься энциклопедический словарь, в кото­ром сотрудничали наиболее знаменитые и передовые мыслители того вре­мени; Гельвеций и Гольбах опровергали бессмертие души, доходили до атеизма, вводили материалистическое понимание в естественную историю; Дидро иронически спрашивает: «Что это за бог, который заставил убить бога, чтоб признать бога?» Монтескье, рисовал картину политически-сво­бодного государства. Все прошлое, веками установившиеся понятия нравы и порядки подвергались пересмотру, критике.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.