Главная » Революции 1848-1851

Революционные демократы

Опубликовал в Июль 10, 2013 – 11:56 дпНет комментариев

   Виссарион Григорьевич Белинский. Автолитография К. А. Горбунова, 1843 г.Совершенно иными, принципиально отличными были общественно-политические взгляды русских революционных демократов, выступавших в 40-х годах XIX в. Виссарион Григорьевич Белинский, Александр Иванович Герцен и их единомышленники были наиболее последовательными про­тивниками феодально-крепостнического строя и вместе с тем выступали с острой критикой буржуазных общественных отношений. Революционные демократы являлись идеологами эксплуатируемых масс предреформенной России. Они в равной мере отвергали как бесчеловечное угнетение крестьянства крепостниками,так и жестокость капиталистической эксплуа­тации. Между ними и идеологами помещиков-крепостников, так же как и идеологами растущей буржуазии, лежала четкая грань непримиримых классовых противоречий.

Белинский, Герцен и их последователи были демократами, револю­ционерами. Своим призванием они считали борьбу за интересы широких на­родных масс. «Социальность… девиз мой,— писал Белинский в сентябре 1841 г. Боткину.—…Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими»!.

Подлинный демократизм Белинского делал его последовательным и горячим противником крепостного права. Антикрепостническая направ­ленность свойственна всей его литературной деятельности. Она ясно видна уже в юношеском произведении Белинского — в драме «Дмитрий Кали­нин», автору которой было всего лишь 20 лет. Ею пронизаны все статьи ве­ликого критика в последующие годы, включая знаменитое «Письмо к Го­голю» (1847 г.), которое, как писал В. И. Ленин, подводило итог литера­турной деятельности Белинского и являлось «…одним из лучших произведе­ний бесцензурной демократической печати…».

Белинский постоянно ощущал свою кровную связь с народом. Под­черкивая это в одной из поздних статей («Взгляд на русскую литературу 1846 года»), он выражал глубокую веру в творческие силы своего народа и его славное будущее: «Нам, русским, нечего сомневаться в нашем поли­тическом и государственном значении: из всех славянских племен только мы сложились в крепкое и могучее государство, и как до Петра Великого, так и после него, до настоящей минуты, выдержали с честью не одно су­ровое испытание судьбы, но раз были на краю гибели, и всегда успевали спасаться от нее и потом являться в новой и большей силе и крепости. В на­роде, чуждом внутреннего развития, не может быть этой крепости, этой силы, Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово, свою мысль, но какое это слово, какая мысль,— об этом пока еще ра­но нам хлопотать. Наши внуки или правнуки узнают это без всяких усилий напряженного разгадывания, потому что это слово, эта мысль будет ска­зана ими…».

На этой твердой убежденности в жизненной силе русского народа был основан искренний и глубокий патриотизм Белинского. Еще в конце 1839 г., в условиях полного бесправия закрепощенного крестьянства, он уверенно писал о грядущем расцвете подлинно народной русской культуры:

«Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Рос­сию в 1940 году — стоящею во главе образованного мира, дающею законы и науке и искусству, и принимающею благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества».

Подлинный патриотизм — характерная черта, определявшая все ми­ровоззрение революционных демократов 40-х годов XIX в. Он вытекал из горячей любви и уважения к своему народу, чуждых представителям господствующих классов. Достаточно напомнить, что приведенные выше

Слова Белинского написаны были всего лишь через три года после опубли­кования известного «философического письма» П. Я. Чаадаева, проникну­того пессимистической оценкой не только современной ему действитель­ности, но и будущего России, в духе типичного буржуазного космополи­тизма. Резко осуждая «беспачпортных бродяг в человечестве» — «гумани­стических космополитов» из среды западников, Белинский прямо заявлял о своей идейно-политической самостоятельности в этом вопросе: «Но, к счастью, я надеюсь остаться на своем месте, не переходя ни к кому»1.

Уверенность в жизненной силе русского народа лежит в основе всей деятельности революционных демократов, посвятивших себя защите на­родных интересов. Получив в эмиграции возможность писать открыто, Герцен уже в 1849 г. прямо указывал на свою «…кровную связь с народом, в котором находил так много отзывов на светлые и темные стороны моей души, которого песнь и язык — моя жизнь и мой язык» .

Ставя в это время своей целью ознакомление европейской демократии с подлинной, народной Россией, он с гордостью истинного патриота писал: «Пусть она [Европа] узнает ближе народ, которого отро­ческую силу она оценила в бою, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образо­вал государство в шестьдесят миллионов, который так крепко и удивитель­но разросся, не утратив общинного начала, и первый перенес его через начальные перевороты государственного развития; об народе, который как- то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бю­рократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позор­ным кнутом татарским, который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнетом крепостного состояния и в ответ на царский приказ образоваться ответил через сто лет громадным явлением Пушкина. Пусть узнают европейцы своего соседа; они его только боятся,—надобно им знать, чего они боятся».

Подобно Белинскому и Герцену, такого же рода убеждения были свой­ственны и их единомышленникам из числа наиболее передовой интеллиген­ции того времени. В этом отношении типичны были, например, мысли ряда петрашевцев, на формирование мировоззрения которых, по их собствен­ному признанию, решающее влияние оказывал Белинский. Наиболее яркими примерами связи деятельности этих последователей Белинского с интересами народных масс могут служить материалы следствия по делу пет­рашевцев, относящиеся к самому Буташевичу-Петрашевскому и к Баласогло.

В своих показаниях следственной комиссии Буташевич-Петрашевский настойчиво подчеркивал, что он стремился к облегчению тяжелого поло­жения народных масс, и неоднократно называл себя русским патриотом. Уже в пространном показании 19—26 мая 1849 г. он писал: «Вы услышите от [меня] мнения, никогда необнаруженные — о предметах важных нашего быта общественного — слово истинного патриота… Порой за этим делом… вы увидите, как в перспективе, тысячу жертв, невинно сгубленных, ты­сячи неправд, губящих силу парода русского…» Столь же определенно он высказывался и в показании, данном около 20 июня того же года: «Теперь позвольте поговорить, как русскому и патриоту, за других и за себя».

Николай Петрович Огарев Масло. Работа неизвестного художникаГлубокая уверенность в силах и великом будущем русского народа особенно ярко отразилась в записке петрашевца А. П. Баласогло «Проект учреждения книжного склада с библиотекой и типографией», обнаруженной  у него при обыске. Многие страницы этого замечательного документа про­никнуты чувством подлинной гордости за свой народ. Вот на выдержку лишь два места из этого «проекта»:

«… В России есть и должно быть все… В ней-то и должны быть люди — нигде инде, как именно в ней. И они были, начиная с Петра до второго рус­ского Ломоносова, поэта-философа Кольцова, умершего в цвете лет на наших глазах. В России нет только веры в Россию, и скорее нет общежития, людскости, а не людей…

…В ней и только в ней сосредоточены все нити всемирной истории —этого гордиева узла, который так храбро разрубают парижские александры, не зная ничего, кроме Европы, и так плохо, и так хитро запутывают, воображая, что распутали, терпеливые труженики Германии — эти дикообразы европейской мысли, с пастушескими нравами мечтательных тюленей».

Глубоко народный характер патриотизма революционных демокра­тов 40-х годов XIX в. определялся последовательной революционностью их мировоззрения. Они видели непримиримость внутренних противоречий феодально-крепостнического строя и ломку его революционным путем считали неизбежной. Касаться этой темы в условиях подцензурной печа­ти при Николае I они, разумеется, не могли. Но в личном общении, в переписке они прямо высказывали мысли о необходимости революцион­ного переворота и в России.

Можно указать, например, что в письмах Белинского эта тема затра­гивалась неоднократно. Отмечая в одном из писем середины 40-х годов свою веру в «социальность» («нет ничего выше и благороднее, как способ­ствовать ее развитию и ходу»), он, явно полемизируя с либерально-рефор­мистскими взглядами западников, писал: «Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови… Дай что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов?» .

В другом месте, касаясь того же вопроса, Белинский высказался еще более определенно: «Тут нечего объяснять -— дело ясно, что Робеспьер не ограниченный человек, не интересан, не злодей, не ритор, и что тысяче­летнее царство божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами — обо­юдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов».

Будучи подлинными демократами и революционерами, осознавшими свою кровную связь с народом и посвятившими себя защите его интересов, Белинский, Герцен и их последователи являлись носителями наиболее передовой идеологии своего времени. Недаром В. И. Ленин, обосновывая мысль об исключительно большом значении для успеха революционной борьбы верных теоретических взглядов, счел необходимым упомянуть и Герцена и Белинского, начав именно с их имен перечень «предшественни­ков русской социал-демократии». «…роль передового борца,— писал он в 1902 г.,— может выполнить только партия, руководимая передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров 70-х годов…».

В другой своей работе, относящейся уже к 1920 г., говоря о правиль­ности одной только революционной теории марксизма, В. И. Ленин, как известно, давал высокую оценку общественно-политического мировоззре­ния революционных демократов 40-х годов XIX в. Период поисков мар­ксистской теории В. И. Ленин определял временем «с 40-х до 90-х годов про­шлого века»: «Марксизм, как единственно правильную революционную тео­рию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы».

Белинский, Герцен и другие передовые люди 40-х годов XIX в. были революционными демокра­тами и социалистами. Ха­рактеризуя Герцена ко времени его отъезда за границу в 1847    г.,

Тимофей Николаевич Грановский.  Литография ПривольниковаВ. И. Ленин указывал:

«Он был тогда демократом, революционером, социа­листом». Белинский 8 сен­тября 1841 г. писал Бот­кину: «Итак, я теперь в новой крайности, — это идея социализма, которая стала для меня идеею идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и оме­гою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней.

Она вопрос и решение во­проса. Она (для меня) по­глотила и историю, и ре­лигию, и философию. И по­тому ею я объясняю теперь жизнь мою, твою, и всех, с кем встречался я на пу­ти жизни» .

Интерес к теориям социалистов-утопистов был типичен для многих пе­редовых людей России 40-х годов. Сочинения Оуэна, Сен-Симона, Фурье, Прудона, Луи Блана и других, несмотря на запрещение их цензурой, поступали в Россию зна­чительными партиями.

Относительно широкое распространение работ социалистов-утопистов подтверждается результатами обысков у частных лиц и в книжных магази­нах в связи с делом петрашевцев. При аресте первой группы петрашевцев агентам III отделения предписано было конфисковать все бумаги аре­стованных и обнаруженные у них запрещенные книги. При последующих же арестах десятков новых лиц по этому делу распоряжение о книгах уже не выполнялось. Запрещенные сочинения обнаружены были у многих лиц, и наличие их не могло, как выяснилось, служить серьезной уликой для обвинения, а образцы их поступили в учреждение графа Орлова в изо­билии уже при первых арестах.

Подобные же результаты дали обыски и у книготорговцев. В книжных лавках Петербурга, Риги, Дерпта и других городов были обнаружены ты­сячи томов такого рода литературы. Характерно, например, что, получив отписку от московского начальства, что подобных изданий в Москве не обнаружено, начальник канцелярии III отделения ген. Дубельт наложил резолюцию: «Не верю». Несколько позднее скептицизм Дубельта под­твердился,— случайно было установлено, что в Москве запрещенными книгами торговал в своем книжном магазине Готье, поплатившийся за это в 1849 г. административным взысканием.

Мало этого: отвечая на возрастающие запросы своих читателей, рус­ские газеты и журналы в 40-х годах прошлого столетия начали системати­чески упоминать о появлении за границей новых работ социалистов-утопи­стов и иногда аннотировать их, подчас в весьма благоприятном для авторов освещении. А в 1847 г. в первых четырех книгах «Отечественных за­писок» была напечатана обширная работа (168 страниц большого формата) В. Милютина «Пролетарии и пауперизм в Англии и Франции», излагавшая в систематическом виде довольно полно и сравнительно точно учения со­циалистов-утопистов.

Несомненно, что не только революционно-демократические убеждения, но также и социалистические взгляды были свойственны многим предста­вителям передовой русской интеллигенции.

Указание В. И. Ленина о том, что передовая мысль русских револю­ционных демократов уже в 40-х годах XIX в. «жадно искала правильной революционной теории», следя за «последним словом» в этой области, на­ходит полное подтверждение в проникновении в крепостную Россию того времени первых произведений основоположников марксизма.

Некоторые существенные положения одной из ранних работ Ф. Эн­гельса («Шеллинг и откровение», Лейпциг, 1842) стали известны читателям «Отечественных записок» уже в самом начале 1843 г. В первом номере этого журнала была напечатана небольшая статья В. Боткина «Германская ли­тература», о которой Белинский в письме к автору отозвался с полным одоб­рением: «Твоя статья о „Немецкой литературе» в 1 № мне чрезвычайно понравилась — умно, дельно и ловко». В этой статье Боткин буквально целыми абзацами приводил текст из вступительной части упомянутой лейп­цигской брошюры Энгельса, вышедшей, кстати сказать, без указания фа­милии автора. Вот пример параллельных отрывков из этих двух работ:

Статья Боткина

«Его философия религии и философия права получили бы иной вид, если б он развил их из чистой мысли, не включая в нее положительных элемен­тов, лежавших в цивилизации его вре­мени; ибо отсюда именно вытекают противоречия и неверные выводы, за­ключающиеся в его философии религии и философии нрава. Принципы в них всегда независимы, свободны и истин­ны, — заключения и выводы часто близоруки».

 

Брошюра Энгельса

«… его философия религии и его философия права безусловно получили бы совсем иное направление, если бы он больше абстрагировал от тех по­зитивных элементов, которыми пропи­тана духовная атмосфера его эпохи, но зато сделал бы больше выводов из чистой идеи. Этим основным грехом можно объяснить все непоследователь­ности, все противоречия у Гегеля… Принципы всегда носят печать незави­симости и свободомыслия, выводы же — этого никто не отрицает — нередко умеренны, даже консервативны».

С того берега  Искандера (А. И. Герцена) Титульный лист первого издания в ЛондонеКак видим, по иронии судьбы в роли первого популяризатора ранних работ Энгельса в русской печати выступил типичный западник В. П. Бот­кин!

Сжатая итоговая оценка Энгельсом философии Гегеля, дословно пере­веденная наряду с другими текстами Боткиным для его статьи, несомненно запомнилась многими современниками. Достаточно указать, что она почти дословно снова была повторена в середине 50-х годов Н. Г. Чернышевским в «Очерках гоголевского периода русской литературы»

В середине же 40-х годов до русских революционных демократов до­шли и другие работы основоположников марксизма. Из писем Белинского мы знаем, что еще в 1844 г. он прочитал их статьи в «Немецко-Французском Ежегоднике». А именно там были опубликованы гениальные работы, по­ложившие начало великой революции в философии: статья К. Маркса «К критике гегелевской философии права» и «Очерки критики политиче­ской экономии», написанные Ф. Энгельсом.

В группе Белинского — Герцена несомненно было известно об отно­шении Маркса к работам Прудона: ведь оценка учения Прудона была дана Марксом 28 декабря 1846 г. в письме к Анненкову. Ответ Маркса был, ко­нечно, сообщен Белинскому, с которым Анненков в 1847 г. встречался за границей. Ранние работы Маркса и Энгельса знали и петрашевцы. Об их со­чинениях не мог не слышать, в частности, Н. Спешнев во время его пребыва­ния с 1842 по 1846 г. в Западной Европе, где он познакомился с Вейтлингом. Мы знаем также, что в библиотеке кружка Буташевича-Петрашевского имелось брюссельское издание (1847 г.) «Нищеты философии» К. Маркса. В списке же книг, намеченных петрашевцами для выписки из-за границы, упоминалась книга Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», вышедшая в 1845 г. в Лейпциге.

Наконец, к 40-м же годам относится первое упоминание о К. Марксе и Ф. Энгельсе в русской печати. В 1848 г. вышел в свет том 11-й «Справоч­но-энциклопедического словаря», где в статье «Философия современная» было сказано: «Ни Маркс, ни Энгельс, которых, кажется, можно принять за главнейших проповедников нового германского материализма, ни дру­гие еще не обнародовали ничего, кроме частных черт этого учения».

Разумеется, нет никаких оснований считать, что ранние работы Маркса и Энгельса имели решающее значение при формировании общественно­политических взглядов русских передовых людей 40-х годов. В отдельных случаях известное влияние идей основоположников марксизма па пред­ставителей передовой мысли в России того времени установить возможно, но оно было ограничено, и степень его отнюдь не следует преувеличивать.

Ранние работы Маркса и Энгельса могли оказать известное влияние на разочаровавшегося в конце своей жизни в учении социалистов-утопистов Белинского, и, возможно, под их воздействием в некоторых последних ра­ботах при анализе общественных отношений он обнаруживал даже зачатки материалистического понимания исторических явлений.

Но в исторических условиях крепостной России 40-х годов Белинский, как и Герцен, не мог овладеть диалектическим материализмом. Ленин­ская характеристика общественно-философских взглядов Герцена полно­стью может быть применена и к Белинскому. Будучи глубоким, само­стоятельным мыслителем, сумевшим преодолеть тот созерцательный материализм, на позициях которого стоял Фейербах, В. Г. Белинский вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом.

Как видим, предреформенная Россия уже отнюдь не являлась столь надежной опорой «старого порядка» в Европе, какой она была в годы французской буржуазной революции XVIII в. Николай I поддерживал троны западноевропейских феодальных монархий, в то время как в самой России приближалась буржуазная революция.

Во второй трети XIX в. в России нарастал острый кризис крепостниче­ской системы хозяйства. Обострявшиеся классовые противоречия поро­ждали народное движение, которое еще более расшатывало отживший и в России феодально-крепостнический строй.

Неизбежность крушения «старого режима» в России понимала значи­тельная часть передовых людей того времени, в связи с этим живо инте­ресовавшихся общественно-политической жизнью буржуазных стран Западной Европы.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.