Главная » Смутное время

Смута в народных массах

Опубликовал в Апрель 21, 2013 – 7:00 дпНет комментариев

Сергей Милорадович (1851-1943). Оборона Троице-Cергиевой лаврыС исчезновением первого Лжедмитрия начинается новая полюса смуты: она выходит за пределы боярского круга. Широкие народные массы, до тех пор мало, сравнительно, затронутые нараставшим движением, теперь все более и более в него втягиваются; начинается социальная борьба, тесно связанная с гражданской войной. Смута расползает­ся по всей земле, начинается полное разорение страны, под­готовляется иностранное вмешательство, едва не положив­шее предела самому существованию Московского государ­ства.

Однако, лица, произведшие переворот 1606 года, думали, что они остаются хозяевами положения, и, прежде всего, озаботились о замещении царского престола в своих инте­ресах. Как избирать царя, уже было указано примером 1598 г.: для этого необходим был земский собор. Кое-кто думал; о соборе и в мае 1606 г., но, как говорит летописец, «Бог не помиловал нас грех наших ради и чтоб не унялась кровь христианская», некоторые «по совету князя Василия Ивановича Шуйского» вслед за одним переворотом совер­шили другой. На четвертый день по убиении, расстриги в городе, на Красной площади, появились толпы; В. И. Шуйский был выведен на Лобное место, голоса из толпы закричали, что он должен стать царем; голосам этим никто не противоречил, и Шуйский отправился в Успенский собор в качестве вновь нареченного русского царя. Случи­лось то, что часто бывает в действительно смутное, тревож­ное время: собралось незаконное собрание, и на нем голо­сами людей, никем не уполномоченных, но действовавших как бы во имя общего блага, и в интересах всех, было про­ведено нужное для этих людей решение.

Положение нового царя было чрезвычайно сложным и затруднительным. Заявляя во время событий 12—17 мая, что он действует для народного блага, Шуйский на самом деле действовали в интересах небольшого боярского кружка, а затем и интересы этого круга он за­менил своими собственными и стал думать толь­ко о себе. Очень возможно, что именно такие соображения побудили хитрого и обычно столь осторожного боярина вдруг проявить неожиданную смелость и отвагу и стать во главе заговора против Лжедмитрия. Погоня за личными выгодами уже совсем ясно видна в подстроенном им избрании са­мого себя в цари, опираясь, может быть, на давние связи Шуйских с московским населением. Все же В. И. Шуйский был слишком ловок, чтобы не понимать запутанности по­ложения, в которое попал: он не был ни избранником всей земли, ни избранником кружка, к которому принадлежал. Ища выхода, он подумал прежде всего опереться на народ и начал говорить в соборной церкви Успения, едва ли не тотчас после своего избрания, «чего искони век в Москов­ском государстве не повелось, что целует всей земле крест на том, что ему ни над кем ничего не сделать без собора никакого дурна, а какая была грубость при царе Борисе, за то не мстить». Сообщив об этом факте, летописец, еще раз, подчеркивая, говорит: «Бояре же и всякие люди ему говорили, чтобы он в том креста не целовал, потому что в Московском государстве, того не повелося». Как будто бо­яре воспротивились уступкам в пользу всей земли, а вся земля осталась глухой к речам нового царя. Как бы то ни было, но крестное целование всей земле царь Василий за­менил другой записью, где обещал «всякого человека, не осудя истинным судом со бояры своими, смерти не пре­дать и вотчин, и дворов, и лавок, и животов у братьев , их и у жен, и у детей их не отымать, если они не были в одной мысли с ними»; кроме того, он дал обещание не слу­шать ложных доносов и без вины ни на кого своей опалы не налагать.

В записи царя Василия Ивановича не раз хотели ви­деть указание на ограничения царского самодержавия. Если вдуматься в то, что выкрикнутый на Краской площади царь делал в первые дни своего царствования, то следов настоя­щего ограничения власти, проведенного особым государ­ственным законом, мы не найдем ни в его записи, ни в объявлении, которое он сделал, или хотел сделать, в Успен­ском Соборе всему народу. Можно говорить об уступках, с его стороны; уступки эти он, может быть, хотел сделать в пользу более широких слоев народа, чтобы защититься от бояр, с которыми до тех пор он был в тесном единении. Но бояре выступили с какими-то представлениями и воз­ражениями, и Василию пришлось обещать не подвергать никого опале и казни, не осудив истинным судом со сво­ими боярами. Прежние друзья и товарищи потребовали от Василия уступок в свою пользу, и новому царю, который ни по своему характеру, ни по условиям своего воцарения не мог, подобно царю Борису, идти на открытую борьбу с боярством, пришлось уступить и уступить именно в поль­зу бояр. Все же подкрестная запись Шуйского есть не ограничение власти царской, а только некоторое, обещание, им данное. В этом, однако, и таится ее большое значение; до тех пор русский царь никогда никому не давал обещаний. Если теперь он принужден был такое обещание дать, значит существо его власти изменилось. И это было действительно так: уже при Лжедмитрий бояре велели ска­зать в Польше, что они желали бы видеть в Москве ца­рем королевича Владислава; немножко позднее послы са­мого Шуйского, князь Волконский и дьяк Иванов, там же в Речи Посполитой говорили, что «хотя бы был прямой и прирожденный государь царевич Дмитрий, но если бы его на государстве не похотели, то ему силою нельзя быть на государстве». Правящие круги, бояре и, может быть, близкие к ним люди из дьячества в короткое время, про­текшее до смерти последнего «прирожденного» царя Федора Ивановича, отучились от мысли о прежних царях с не­ограниченной властью, и если они не умели своих мыслей выражать ясно, то смутно их новые взгляды слышатся не только в речах послов в Польше, но и во всех действиях Василия Ивановича в первые дни его царствования. Та­ково было одно из последствий развивавшейся смуты: пер­вый избранный царь, Борис Федорович, был таким же не­ограниченным царем, как его предшественник. Те, кто его свалили, допустили на престол второго представителя боярства, только заручившись от него обещанием править вместе с ними. Борьба за царскую власть среди бояр при­водила к некоторому изменению и умалению самой царской власти.

Делая уступки боярам, чтобы обезопасить себя от них, царь Василий должен был думать и о своем трудном по­ложении по отношению к более широким кругам народа. Переворот 17 мая был слишком внезапным; в глазах на­рода, гибель только что признанного царя Дмитрия Ива­новича оставалась непонятной. Бессовестные искатели, при­ключений, каких к тому времени развелось уже немало, отлично это понимали. Дворянин Михаил Молчанов, один из убийц Годуновых, скрылся из Москвы в майские дни и, убегая к литовским границам, распространял слух, что он сам не кто иной, как царь Дмитрий, спасшийся от убийц; и народ ему верил, как он потом верил другим самозванцам. Какому-нибудь Молчанову иные верили, может быть, более, чем самому Василию: ведь князь Шуйский уж очень много раз менял свое мнение об углицком деле, хотя и знал, его, быть может, лучше всех. Чтобы подкрепить свое положе­ние с этой стороны, Василий прибег к экстренным мерам. В начале июля 1606 г. в Москву были торжественно перенесены  мощи похороненного в Угличе царевича, причтен­ного к лику — святых. Уже этим самым узаконивался взгляд на его смерть,как на неповинное страдание, как на убийство, совершенное, конечно, Борисом Годуновым, чтобы добиться престола. Вся история Дмитрия, Бориса и вообще история событий с воцарения Федора была со­ответственно обработана и изложена в особой повести, ко­торая была составлена по поручению нового правитель­ства, переписана во многих списках и искусно распростра­нена в народе. Если в этой повести новый царь открыто провозглашал Бориса убийцей царевича, то само собою раз­умеется, что о только что свергнутом названном Дмит­рии повторялось то, что говорил о нем еще царь Борис. Дмитрий объявлен был расстригай — колдуном и чернокнижником Гришкой Отрепьевым. Кроме составления повести, постарались о Гришке Отрепьеве разгласить повсюду и официальным порядком. Во все города были разосланы правительственные извещения о перевороте 17 мая; секре­тарей Лжедмитрия, поляков братьев Бучинских, ложно или вправду, заставили показать, что Лжедмитрий на самом деле замышлял все, что на него хотели взвалить,—избить бояр, насильно ввести католичество и т. п. Разослали также грамоту  царицы-инокини Марфы, где она, со своей стороны, объясняла признание его Дмитрия страхом и давлением, на нее оказанным. Сам царь Василий в грамотах называл себя потомком Александра Невского, ошибочно или ложно выводя свое происхождение от линии Рюриковичей, более стар­шей, чем линия князей московских. Очень характерно, что все официальные документы были внесены и в повесть, составленную по поручению царя или близких к нему людей. Всех хотели убедить в своей правоте именно потому , что знали, как много народа в этой правоте сомневалось. Уже не один раз до того обманывали народное легковерие; на­ставало время, когда уверять и убеждать народ в чем бы то ни было становилось все труднее. Запавшее в народные массы сомнение, однако, только начинало развиваться, его последствия были еще впереди, но судьба, вышедшего из боярской среды царя, была уже предопределена. Занимая престол, он хотел обмануть свою братью  бояр; поэтому бо­яре его невзлюбили и ему не доверяли. Он слишком во  многом хотел уверить широкие круги населения, которые, не раз будучи ранее обмануты, именно в это время ста­ли сомневаться во всем, что им возвещалось от имени царя и правительства.

Оттого и умножились в царствование Василия Шуйского народные движения; оттого и пошла смута в глубь народных умов и в ширь по русской земле. Первым восстанием против нового царя было то, которое опять охватило всю  южную окраину Московского государства. Оно началось летом 1606 года, как только на юге узнали о смерти царя Дмитрия. Центром восстания сделался Путивль,  за год до этого главный оплот первого самозванца. В первый момент во главе восстания стали недовольные новым царем два члена московской знати, хотя не первого разбора, но все же люди высокого положения,—кн. Григорий Петрович Шаховской, посланный Шуйским в Путивль воеводой, и черниговский воевода, кн. Андрей Телятевский, тот самый, из-за которого год назад был так обижен П. Ф. Басманов. Опять заварили кашу, члены московского боярства, и опять их затеи по­шли далее их желаний. В 1605 г. жители, окраин двинулись на столицу во имя законного государя, В 1606 г. они были подняты вновь во имя тени государя, но они шли не с на­деждой на получение законного удовлетворения от нового царя, а озлобленные и озабоченные тем, чтобы самим взять то, чего они могли достигнуть. Социальный протест, чуть- чуть заметный в шайках Хлопка — Косолапа, движимых го­лодом и лишениями, теперь зазвучал с полной силой: раз­буженные ссорившимися боярами, народные массы отказыва­лись работать для высших кругов и начинали действовать во имя своих слепых, неясно сознаваемых, интересов. Вот почему личности Шаховского и Телятевского скоро отходят на задний план и настоящим главою движения становится «большой воевода», когда-то боярский холоп, побывавший в  турецкой неволе,  освободившийся  и поживший  затем за гра­ницей, в Венеции и Польше—Иван Болотников. Этот быва­лый, много видевший, и, по-видимому, действительно способ­ный человек, придал движению уже не политическую, а ясно очерченную социальную окраску: взбаламученные народные массы нашли своего вождя и его устами заявили о своих целях. Вот о чем говорили «прелестные листы»,—прокламации,—рассылаемые Болотниковым с целью агитации и про­паганды: в них были призывы, обращенные к общественным низам, «к боярским и детей боярских холопам» и «ко всяким ворам на всякие дела, на убиение и грабеж». «Велят  боярским холопам побивать своих бояр и жен их и вот­чины и поместья сулят, безымённым ворам велят гостей и всех торговых людей побивать и имения их грабить; при­зывают воров к себе и хотят им давать боярство и воевод­ство и окольничество», т.е. привлекают недовольных всеми благами, какими обладали власть и богатство имущие. И действительно, «собрались боярские люди и крестьяне, а к ним пристали украинские посадские люди и стрельцы и ка­заки, и начали по городам хватать воевод и сажать по тем­ницам; они разоряли дома своих господ, грабили их иму­щество, а жен и детей позорили и брали себе». Словом, в движении с самого начала послышались звуки, до тех пор еще мало заметные, но в это время наполнившие собою общерусскую смуту и надолго сделавшиеся основным ее со­держанием.

К движению, пошедшему из Путивля и Чернигова, присоединились на некоторое время люди, но существу, не имев­шие с ним ничего общего: это было дворянское военное ополчение,—тульские и рязанские служилые люди, враждеб­но настроенные против В. И. Шуйского и жалевшие о Лжедмитрии, потому что тот в награду за их измену царю Борису собирался прибавить им поместий и денежного жало­ванья. Рязанцы шли под предводительством своих вождей, Г. Ф. Сумбулова и Прокопия Петровича Ляпунова, имя ко­торого позднее переходит в ряды самых крупных деяте­лей Смутного времени; туляне вместе с веневцами и каширянами были под начальством местного служилого чело­века, веневского сотника Истомы Пашкова.

Движение на юге имело очень быстрый и большой успех. Болотников, овладев Кромами, двинулся к Калуге и оттуда к Серпухову, который и занял. Ляпунов и Пашков взяли Коломну. Соединившись на Оке, мятежники двинулись к Москве, и, став в селе Коломенском, держали столицу в оса­де с октября по декабрь 1606 года. Осенью этого же года восстание, поднимаемое все еще именем царя Дмитрия Ива­новича, распространилось и далее, обнимая такие области, которые до того времени оставались совсем спокойными. К западу от Москвы оно охватило Малоярославец, Можайск, Волок-Ламский, Ржев, Зубцов, Старицу и другие соседние города; на востоке русские люди, вместе с инородцами, оса­дили Нижний-Новгород; очагами восстания были Арзамас и Алатырь; движение дошло до Свияжска. Опасность для царя Василия казалась очень большой, но под Москвою воровские листы Болотникова открыли глаза его случайным союзни­кам. Служилые люди почувствовали, что царь им ближе, нежели восставшие холопы. 15-го ноября на сторону царя  перешли Ляпунов и Сумбулов; 2-го декабря на Коломен­ское напал сам царь: измена Пашкова Болотникову решила дело в пользу Шуйского. Болотников должен был отойти сначала в Калугу, потом, весною 1607 г., в Тулу. Здесь он был осажден царскими войсками; 10-го октября город был взят. Гражданская война всегда отличается наибольшей жестокостью; борьба царя Василия с мятежниками была уже настоящей гражданской войной; естественно поэтому, что в ответ на жестокости болотниковской рати над дворянами и воеводами, последовала не менее жестокая расправа над мя­тежниками. Много людей было перебито и казнено вместе с руководителями движения. Впрочем, свою братию, Шахов­ского и Телятевского, пощадили: они отделались ссылкой.

Шуйский с торжеством возвратился в Москву, но тор­жествовать было рано. Движение Болотникова было все же поднято во имя не погибшего якобы Дмитрия Ивановича; но спасенный царь так и не появился при Болотникове. Его заменили объявившимся где-то на юге у терских казаков, лжецаревичем Петром, якобы сыном царя Федора, сокрытым от козней Годунова. Лжепетр; с небольшим отрядом присоеди­нился к Болотникову и вместе с ним сложил голову под Тулой. Не успел Василий отпраздновать взятие Тулы, как ему пришлось бороться с новым соперником, на сей раз действительно носившим имя Дмитрия.

В той же Украине, в г. Стародубе-Северском ( ныне Чернигов, губ.)  вдруг воскрес, и объявил себя царь Дмитрий Иванович. Кто был в точности второй Лжедмитрий, следы которого впервые по­являются в мае 1607 г. за рубежом, в Пропойске (ныне Могилевской губ.), пограничном местечке Литовского великого княжества, мы не знаем; одни говорили, что он попов сын, другие, что он из дьяков, третьи—что он едва ли не из евреев. Вероятность первого из трех предположений подкрепляется тем, что он отлично знал священное писание и весь круг церковного служения. О нравственном его облике говорить не прихо­дится; все современники вполне согласно рисуют его, как мелкого и в то же время низкого человека. Новый царь Дмитрий; со свежими шайками украинской вольницы, а, главное, с отрядами,  пришедшими к нему на помощь из Литвы и Польши и состоявшими из искателей приключений, меч­тавших получить хороший улов в мутной московской воде двинулся было в августе на помощь осажденной Туле, но не поспел на выручку Болотникову. К его войску присоедини­лись только те, кто, спасаясь, бежал: из-под Тулы на Украи­ну; в числе таких беглецов был знаменитый потом в лето­писях смуты атаман Иван Мартынович Заруцкий.

Новое движение таким образом непосредственно при­мкнуло к прежнему. Спасшиеся от погрома сподвижники Бо­лотникова почти все присоединились ко второму Лжедмит­рию; однако, при нем движение снова меняет свой харак­тер. Перестройка общественных отношений, социальная ре­волюция, стремление к которой так ясно видно у Болот­никова, отходит на задний план. Движение вырождается; с ним происходит явление, обычное в истории народных дви­жений: народная масса не может двигаться одной отвле­ченной идеей,—ей нужны совершенно определенные и при­том для нее понятные и ясные цели. Если эти цели, затума­ниваются, перестают быть простыми и ясными, то всякое движение превращается в анархический натиск, в простой грабеж, где жажда наживы отдельных лиц не знает ни удержа, ни пределов. Уже при Болотникове идея справедливого воз­мездия бедным за счет богатых потонула в крови и насилиях. Движение, связанное с именем второго Лжедмитрия, не знало уже никакой руководящей идеи, и мысль о законном государе, ищущем престола предков, и мысль о награде для обездолен­ных,—все было забыто в новом ополчении, которое двига­лось теперь к Москве; все уступило место простой погоне за чужим добром и отозвалось сплошным разорением Мо­сковского царства. Иначе и не могло быть: слишком уже запутались в своих мыслях и целях русские люди, кото­рые в нем участвовали искренно; слишком много стало в нем простых разбойников; слишком большое место зани­мали в нем заграничные искатели приключений. Один из них, как «гетман», князь Роман Ружинский, из старого рода, про­исходившего от великого князя литовского Гедимина, шли, движимые примером сподвижников первого Лжедмитрия; другие, подобно знаменитому Лисовскому, бросились за рус­ским вором, потому что были замешаны в только что по­давленный польский мятеж, и оставаться дома было для них не безопасно; третьи, в том числе не менее известный староста усвятский ( Ныне местечко Витебской губ.) Ян-Петр Сапега, вступали в рать нового Лжедмитрия с разрешения самого короля Сигизмунда, и ставили себе целью рыцарские подвиги и месть москви­тянам за оскорбления; нанесенные полякам, приехавшим на свадьбу Марины Мнишек.

С таким-то войском самозванец двинулся на Брянск, от­туда на Козельск и Белев, направляясь к Туле; но сдача этого города заставила его повернуть назад к Карачеву. Там, бро­сив, было, войско, он бежал в Орел и далее к Путивлю; но, оправившись от страха, он еще до наступления зимы двинулся опять к северу и засел до весны в Орле, где армия его получила свое окончательное устройство. 1-го мая под Волховом она разбила правительственные рати, бывшие под начальством неудачливого кн. Д. И. Шуйского; оттуда, ми­нуя места, разоренные прошлогодними походами и военны­ми действиями, Лжедмитрий отправился опять на Козельск, Калугу и далее кружным путем, через Можайск и Звени­город; приблизился в июне 1608 г. к Москве, расположившись, к западу от нее в селе Тушине по Волоколамской дороге. Одновременно Лисовский подошел к Москве через Рязан­скую область и Коломну, которую он захватил. Но даль­нейшие попытки овладеть Москвою или даже обложить ее со всех сторон, пресекши сообщение с другими городами, окончились неудачей. 25-го июня тушинцы попробовали было открытым натиском ворваться в Москву, но были от­биты. С этого времени на год и 8 месяцев установился под Москвою своеобразный порядок: ни та, ни другая сто­рона не могли одолеть, по против настоящей столицы воз­никла временно другая. В первой сидел царь Василий Иванович, которого признавала одна часть Московского го­сударства; в другой—Тушине—был самозванный царь Дмитрий, которого все называли «вором», которого «водили с собою», по словам современника, «королевские люди, князь Роман Ружинский с товарищи», но именем которого распо­ряжались в другой, едва ли не большей половине царства. Положение тушинского царя или, как его иногда называли, «царика», еще упрочилось, когда в Тушино прибыла Марина Мнишек, вдова первого Лжедмитрия. Задержанная в пре­делах Московского государства, она по договору, заключенному 25 июля 1608 г. между Москвой и Польшей, вместе с отцом и своими спутниками была отпущена на родину.

Но на дороге под Белой ( г. Белый, Смоленской губ.) путники были  перехвачены и затем полунасильственно, полудобровольно были доставле­ны в Тушино, где Марина из честолюбия, страха или иных каких-то побуждений признала тушинского вора своим мужем.

Тушинская половина царства все увеличивалась за счет Московской. Уже ко времени подхода  вора к  Москве мятеж и анархия не только вновь овладели всей страной к югу от столицы, но и распространились на западные области. Очень скоро было нарушено спокойствие и на севере, где до тех пор жили почти безмятежно. Осенью 1608 г. Сапега и Лисовский обложили Троицкий монастырь, перерезали со­общение Москвы с северо-востоком и внесли смуту в Замосковный край, как называли в то время старинные города и области к северу и северо-востоку от столицы. Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологда целовали крест вору, и вся дорога от Москвы к Белому морю вскоре перешла во власть тушинцев; затем настал черед верхней Волги от Костромы до Кинешмы и Балахны; тушинские от­ряды пошли из-под Троицы и Дмитрова к Угличу, Кашину и далее в новгородские пределы, на «немецкий», т.е., точ­нее говоря, шведский рубеж. Под Псковом и во Пскове сму­та еще ранее вспыхнула самостоятельно, чуть ли не в начале 1607 года, благодаря жестокости и вместе с тем глу­пости воеводы Петра Никитича Шереметева; с сентября 1608 г. Псков уже надолго подпал под власть мелкого го­родского люда, общественных низов, прочно державших сто­рону тушинского вора. Сначала было «измены для у бояр коней отняли и стрельцам дали, а боярынь в палаты посажа­ли и животы переписали»; потом стали друг на друга доно­сить, «и многая кровь пролилася бояр и больших  людей». «И бояр многих мучили, жгли и ребра ломали и пытали свя­щенников», «и много было бито и крови пролито и много грабили крестьян и пригороды и много всякой беды было псковичам». На другом конце государства, в среднем По­волжье, смута  питалась местными очагами ; после усмирения восстания мордвы в Алатыре и Арзамасе, оно в 1607 г. перекинулось в Казанский край к черемисам; восставшие подходили к Нижнему-Новгороду и Свияжску, но взять их не могли; до конца 1609 года восстание тлело на месте, то вспыхивая, то вновь угасая, как бы предоставленное своим силам. Таким образом в 1608 и 1609 г.г. спокойствие было нарушено во всей стране, за исключением лишь отдельных счастливых уголков. А что приносили с собою тушинцы и что делалось в эти годы в области Московского- царства— лучше всего видно из рассказов современников: «Пришли литовские люди в Ростов, оплошностью ростовцев, потому что жили просто, совету и обереганья не было, и Ростов вы­жгли; весь и людей пересекли; а из Ярославля лучшие люди, бросив дома свои, разбежались, а чернь с князем Федором Барятинским писали в полки (т.е. в Тушино) повинные». На Вологду «присланы из полков два сына боярские, Козьма Кадников, а другому имени не упомнит, и чли при всем народе грамоту, и в грамоте написано: велено собрать с Вологды и со всего Вологодского уезда с сохи ( Примерно, с каждых 1200 дес. обработанной земли) по осьми лошадей с саньми и по 8 человек, а тех лошадей и людей велено гнать порожними в полки, да в той же грамоте писано: велено собрать с Вологды и со всего Вологодского уезда с выти ( С 15 20 десятин. ) по четверти муки ржаной, по четверти муки пшеничной, по четверти круп гречневых, по четверти круп овсяных, по четверти толокна, по четверти сухарей, но ось­мине гороха, по 2 хлеба белых, по 2 ржаных, да по туше по яловице по большой, да по туше по бараньей, по 2 полти свинины свежей, да по две ветчины, да по лебедю, да по 2 гуся, да по 2 утят, по 5 куров, по 2 зайца, по 2 сыра сметанных, по ведру масла коровья, по ведру конопляного, по ведру рыжиков, по ведру груздей, по ведру огурцов, по 100 редек, по 100 морковей, по четверти репы, по бочке капусты, по бочке рыбы, по 100 луковиц, по 100 чесноку, но осмине снетков, по осмине грибов, по пуду икры черной, да по осетру, да по пуду красной рыбы, да питей по ведру вина, по пуду меда, по четверти солода, по четверти хмеля». Такова была громадная дань, наложенная завоевателями на нетронутое и неразоренное еще Замосковье. Но этого было мало. Другая грамота предписывала в Вологде «переписать у торговых людей, которые торгуют рыбой,—рыбу всякую и рыбных ловцов и ловли рыбные, а ловити велено свежую рыбу на него, кто себя называет князем Дмитрием, 5 дней и 5 ночей, а шестой день велено ловить на дворецкого его, на князя Семена Звенигородского». Рассказывали и другое еще: «которые города возьмут, или хотя и волею крест поцелуют, и те все города отдают панам на жалованье,в вотчины, как и прежде сего уделья бывали; Тотьма и Чаронда отданы Заруцкому пану». В Ярославле тушин­ский государев ключник Рязанов «у торговых людей лавки и всякие товары запечатал». Грабили города, грабили и в деревнях, угоняли скот, увозили хлеб, над жителями де­лали всякие насилья. Грабители, поляки и русские, свои и чужие «загонные люди», как их называли, действуя именем тушинского царя, разоряли страну. «Добыча была несмет­ная; и в Тушине и в Троицком лагере Сапеги и Лисов­ского войско плавало в изобилии: нельзя было надивиться, откуда бралось такое множество съестных припасов—всяко­го рода скота, масла, сыра, муки, меда, солода, вина; даже собаки не успевали пожирать голов, ног и внутренностей животных, разбросанных по улицам». Власти, назна­ченные как Москвою, так и Тушиным, были одинаково бес­сильны остановить грабеж и прекратить безначалие, и пи­сали слезные, но напрасные жалобы к тому правительству, которому признавали себя подчиненными. К настоящим тущинцам примыкали новые местные мятежники, из людей, ко­торые, всегда примыкают к той стороне, за которой в дан­ное время чувствуют силу, но примыкают только, чтобы утолить жажду обогащения и построить свое благополучие за счет других. Так как само Тушино было наполнено таки­ми людьми, то понятно, каков был нравственный уровень его новых приверженцев и тех областях, где появлялись ту­шинские отряды: отряды, эти действительно сеяли смуту, которую вслед за тем поддерживали и растили вновь объ­явившиеся сторонники тушинского царика. Заносимая тушинцами смута находила опору во всех, кто надеялся ею воспользоваться; вот почему время господства тушинцев можно с полной справедливостью назвать временем распространения и разнесения смуты по русской земле. Анархические , чисто грабительские движения местных разбойни­ков и кочующих шаек всякого рода и всякого племени не прекратились и после Тушина. Они продолжаются, пока не замирают последние отзвуки Смутного времени, и чем даль­ше, тем яснее простой разбой заступает место прежних, иногда более сознательных, стремлений; вот примеры, взя­тые ,из последнего времени смуты: в 1612 г. «приезжа­ли в князь Луки Осиповича Щербатова поместье, в сель­цо Никольское-Слободище (Ярославского уезда), лихие лю­ди, разбоем в ночи; в грабежу взяли те воровские люди опричь Божьего милосердия, животов и платья и денег и  служилой рухляди и лошадей на 300 на 30 рублев. А при­езжали грабить с Углича казаки по совету села Никольского-Слободища крестьян». Еще позднее в 1612 году, игу­менья суздальского Покровского монастыря жаловалась, что «и монастырские вотчинки от польских  и от литовских людей и от казаков разорены, и крестьяне посечены и перемучены. И монастырский хлеб ржаной вывозили и притравили и ни­чего не оставили.

Что же делалось в это время в столице и на обще­ственных верхах, которые когда-то думали, что они по своей воле могут и вызывать и прекращать народные движения? Мы знаем уже, что к слишком поспешному воцарению Ва­силия Ивановича не могли остаться равнодушными люди одного с ними круга, и что ,с самого начала между  Шуй­ским и боярством пробежала тень. Большим холодом по­дернулись и его отношения к главному его союзнику в пе­ревороте 17-го мая—кн. В. В. Голицыну. На место низверженного патриарха Игнатия естественным кандидатом в патриархи должен был быть другой боярский столп—ростов­ский митрополит Филарет Романов. О его наречении гово­рили в первые дни царя Василия, но потом очень скоро ме­жду царем и Филаретом произошла размолвка, вследствие которой Филарет остался в Ростове, а патриархом сделался Гермоген, митрополит казанский, человек в то время ничем особо не выделившийся и считавшийся  безличным. Есть прямые указания, что новый царь не только не умел упро­чить своего положения, но делал все возможное, чтобы его расшатать. «Не помня своего обещания, он начал мстить лю­дям, которые высказывались против него, бояр и думных дьяков и стольников, и дворян многих разослал по горо­дам, а у иных у многих поместья и вотчины поотнимал». Если в этих словах летописца есть возможные преувеличе­ния, то во всяком случае новый царь с самого начала сде­лался очень непопулярным. Внезапное и самопроизвольное во­царение Василия, его «скоропомазание»  отвратило от него людей. В народе его решительно невзлюбили, считали не­честным, пьяницей, блудником. Знавшие его ближе укоряли его в скупости и неподатливости, в том, что он слишком охотно слушал шептавших ему в уши. Одним словом, Васи­лий, проявив в мае 1606 г. некоторую непривычную для него смелость и овладев, благодаря ей престолом, на самом деле оставался тем, чем был всегда: не слишком умным, а толь­ко хитрым, ненадежным человеком, слову которого давно уже все перестали верить. Дальнейшие последствия такого положения не замедлили сказаться. Из вражды к Василию представители боярской среды—Шаховской и Телятевский,— не поколебались принять участие в движении Болотникова, который истреблял попадавшихся ему в руки бояр и дворян. После первых же успехов второго Лжедмитрия недовольные бояре проявили шаткость: не успел он еще дойти до Тушина, как к нему собирались уже перейти князья И. М. Катырев-Ростовский, Ю. Н. Трубецкой и Троекуров. Когда Тушино стало второй столицей государства, туда потянулись из Москвы всяких чинов люди, до самых высокопоставленных вклю­чительно. Тушино скоро сделалось притоном всех политиче­ских врагов царя Василия: сюда перебрался И. Н. Рома­нов со всей родней; там же остался привезенный из Ростова митрополит Филарет; здесь оказались Михаил Глебович Сал­тыков,  с которым нам еще не раз придется встретиться, и другой князь Трубецкой—Дмитрии Тимофеевич, впоследствии один из вождей освободительного ополчения. За боярами следовали люди с меньшим положением; иные, побывав в Тушине, вновь возвращались в Москву и опять переезжали в Тушино; их называли «перелетами»; ими полна была до­рога, ведшая из Москвы через Ходынку в Тушино. Самый влиятельный из бояр московских при Василии,—князь В. В. Голицын,—оставался все время в неприязненных отношениях к царю, он не раз склонялся в сторону Тушина, принимал по­стоянное участие в происках против царя и, наконец, очень содействовал его свержению. Первенствующий боярин, мало энергичный и лично ничтожный князь Ф. И. Мстиславский, оставаясь в Москве, писал униженные письма к «другу и брату», осаждавшему Троицкий монастырь Сапеге, прося, чтобы тот велел «писать ему о своем здоровье» и с надеж­дою, что «даст Бог очи твои (т.е. Сапеги) в радость ви­деть». Вот что происходило в боярской среде; и она как глава ее царь Василий Иванович, ни в чем не менялась; занятая своими счетами и ссорами, она не замечала, как раз­бушевавшееся море заливало ее, и не чувствовала, что одер­жанные ею победы—свержение Годуновых и первого само­званца—были не победами, а поражениями, отнимавшими у нее силы и ведшими ее к гибели.

Если смута царила в московской боярской среде, то, ко­нечно, и народные массы не могли оставаться спокойными при надвигавшейся всеобщей разрухе и неуверенности в зав­трашнем дне. Смущала умы также наличность двух прави­тельств, которые, находясь между собою в борьбе, настолько в то же время нуждались в людях, что были готовы на вся­кие уступки и низости, лишь бы приобрести себе привер­женцев. И в московском простонародье были перелеты; были в Москве и тушинские агенты, сообщавшие туда столичные вести; возможно, что бывало и наоборот. Слабое и неискус­ное правительство царя Василия не могло вызывать к себе ни страха, ни почтения. Не раз за время тушинской осады, которую в Москве называли «царя Васильевым московским осадным сиденьем; народ, раздраженный и утомленный, под­нимался против правительства, возбуждаемый по большей части агитаторами из боярской и служилой среды; толпа шла в Кремль, требовала царя, кричала на него; Василию угрожали неоднократно свержением с престола. Надо отдать царю справедливость, что он в таких случаях по большей части находил в себе и мужество и хладнокровие и не­однократно умел найти выход из трудного положения. Одна­ко, настоящим выходом из положения было бы изменение общих условий замутившейся русской жизни. В тщетных по­исках в этом направлении царь Василий испробовал разные средства, и, наконец, стал на путь, который привел и его и страну к новым опасностям: он прибег к иностранному вмешательству, что вызвало полный развал страны.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.