Главная » Занимательные истории.

Сотни ворожей и три доктора.

Опубликовал в Февраль 21, 2013 – 12:33 ппНет комментариев

«Знахарка»Бабка Феклица была известная в то время на Моск­ве ворожея. Кроме нее жили тогда в Москве на За­москворечье несколько женок: Улька, Настька Черниговка, Дунька, Машка Козлиха и множество дру­гих. Все они слыли ворожеями и колдуньями. К этим колдуньям обращались за всякими делами. Если муж бьет жену смертным боем, она бежит к Ульке или к Машке Козлихе и просит помощи. Ворожея против этого много средств знала. Она наговаривала на соль, на мыло, на белила:

«Как тое соль люди в естве любят, так бы муж жену любил».

А над мылом: «Сколь скоро мыло с лица моется, столько бы скоро муж жену полюбил».

Вернувшись домой, женщина умывалась этим мы­лом, белилась наговоренными белилами, а мужу в еду посыпала наговоренной соли. И ждала, что муж пе­рестанет ее бить.

Коли у купца товар залеживался, он тоже прихо­дил к ворожее, и она наговаривала ему на мед:

«Как пчелы роятся, так бы к Никите Полуянову купцы на его товар сходились».

Коли человек на суд шел, было и для этого верное средство:

«Убей змею черную, да вынь из нее язык, да вверти в тафту черную, да положи в сапог в левый и обуй на том же месте. Идя прочь, назад не оглядывайся. А кто тебя спросит, где был, ты с ним ничего не го­вори».

Если дело было зимой, можно было обойтись и без змеи: положить в сапог три зубчика чесноковые, да под правую пазуху утиральник, и тогда можно смело на суд идти, — не засудят. А коли все-таки засужи­вали, у ворожеи всегда находился ответ — или ути­ральник был не новый, или, идя назад, оглянулся.

Были и мужчины колдуны, хотя бы Афонька Нау­менко стрелец. Он много бед по Москве наделал: ис­портил пушкаря, напустил на него беса, и бес его за­бил до смерти. Бесы этого Афоньку верно слушались. Приходили к нему и старые люди и молодые и что он им велит, то они и делают. На Москве тот Афонька многих людей порчивал, и от той порчи многие уми­рали. Наконец, был тот Афонька взят в пытошную и там запытан до смерти.

Самая страшная ворожба была — выниманье сле­да. След вырезали вместе с землей и вмазывали в печь или сжигали там, и после того человек должен был иссохнуть. А не иссохнет, колдун уверял, значит не весь след вынули или сгорел он не совсем.

Таких колдунов, которые портили людей, в то вре­мя приказано было пытать и даже огнем сжигать.

Бывали случаи, что подозрение падало на ни в чем неповинных людей, которые и не думали заниматься никаким колдовством.

Жил в Москве один немецкий цирюльник по имени Фридрих. Он находился на службе у московского ца­ря и когда нужно пускал ему кровь. Дома у себя он имел человеческий скелет, который висел за столом.

Раз цирюльник сидел у себя за столом и по обык­новению играл на лютне. На звук музыки пришли стрельцы и из любопытства заглянули к нему в дверь. Когда они увидели висевший на стене человеческий скелет, они перепугались, а когда заметили, что кости задвигались, они подняли крик и в ужасе разбежа­лись.

Пошел слух, что цирюльник повесил у себя на стене мертвеца, и когда сам играет на лютне, мертвец двигается.

Слух этот дошел до царя и до патриарха. Они не­медленно послали нарочных посмотреть и разузнать все. Особенно велели наблюдать, когда цирюльник будет играть на лютне. Посланные все подтвердили и еще уверяли, что мертвец на стене просто пляшет под лютню.

Царь созвал на совет бояр и рассказал все дело. Бояре решили, что цирюльник непременно колдун и его надо сжечь вместе с мертвецом.

Цирюльник узнал об этом замысле и обратился к одному важному немецкому купцу, которого при­нимали все бояре.

Купец пошел к ближнему боярину, Черкасскому, и объяснил, что тут нет никакого волшебства. В Гер­мании все лучшие врачи и цирюльники держат у себя человеческие кости. Если человеку случится сломать себе руку или ногу, то по скелету лучше узнать, как излечить повреждение.

А качались кости не от игры на лютне, а от ветра, который дул в окно и шевелил их.

Цирюльника после этого помиловали, но велели ему все-гаки выехать за границу, а скелет выволокли на берег Москвы реки и там сожгли.

Вся жизнь тогда была наполнена всевозможными суевериями. Шагу нельзя было ступить без какой- нибудь приметы.

Плохо пирог выпекся, виновата соседка. Зашла в избу, когда печь топилась и промолвила:

—        Жарко печь истопила, добрые пироги выдут…

Ведомое дело, сглазила.

Пошел сапожник в ряды за товаром, да на крестце бревно подломилось. Упал, ногу сломал.

—                Мудреного нет. Как из дому вышел, так на­встречу стрелец на лысой лошади. Ведомо — к беде, не надо бы и идти.

Болезни тоже почти всегда объяснялись порчей или наговором.

Если домашние средства не помогали, обращались к знахарю или ворожее. Он и от дурного глаза и от наговора помогал.

Вот Пахом Кремнев съездил на Николу зимнего к

свату на Ходынку, а назад вернулся — ни стать, ни сесть, трясовица бьет, в спину вступило, брюхо раз­дуло.

Марья, жена, истопила мыльню (баню) пожарче и дала мужу выпить большую чарку вина, а в вино всыпала целый заряд пороху и толченого чесноку три головки.

Пошел Пахом в мыльню, там березовым веником парился, парился, потом выбежал на двор, снегом натерся и опять в мыльню на полок.

Думали, поможет. Да какое! Вернулся и слова мол­вить не мог. Повалился на печь, зипуном и шубой на­крылся, а наутро и с печи не слезает. Лежит, стонет, охает.

Побежала Марья к соседке. Та говорит, Улька с Замоскворечья от всякой хворобы слово знает. По­звала Марья Ульку.

Пришла Улька и говорит:

—    Не иначе, как с глазу.

Велела дать ковш воды и три уголька березовых. Бросила угольки в воду, полезла на печь, сбрызнула Пахома. А как брызгала, говорила:

—    Ты, вода чистая, смой с хворого все хитки и притки, уроки и призоры, скорби и болезни, щипоты и ломоты, злу худобу и понеси за сосновый лес, за осиновый тын.

Потом велела Пахому остатки воды выпить и сулила, что на утро всю хворость как рукой снимет,

Дали ворожее пеструю курицу и пирог подовой.

Да, верно, тот лихой человек, что Пахома сглазил, не простой был человек, а сам ведун. Против него Улька не помогла.

Пахому все хуже да хуже делалось.

Марья совсем извелась. Ходила в собор, свечку святому Пахомию поставила. Там на Ивановской ей один человек встретился, боярина Лыкова, Бориса Федоровича, конюший. Он говорил, что его боярин намедни занемог. Так к нему царь прислал лекаря, немца. И будто вылечил тот лекарь боярина, и те­перь у них в доме бывает, боярин его за один стол с собой за обед сажает.

Предлагал конюший дворецкому поговорить, чтоб он у того лекаря попросил лекарства для Пахома.

Но от этого Марья начисто отказалась. Не станет она мужу басурманское зелье давать. Грех это. Нех­ристь ведь лекарь-то.

Пробовали еще одного знахаря звать, да опять, видно, не на того напали, не помог.

Так и помер Пахом.

Докторов тогда было на Москве всего три, и все три иностранцы. Лечились у них только царь и при­ближенные бояре. Приходилось докторам лечить тоже и царицу. Но видеть ее посторонним не разрешалось. Лекарь должен был лечить ее по рассказам прислуж­ниц. Когда он назначал какое-нибудь лекарство, его давали раз. Если с первого раза не поможет, прика­зывали прописать другое.

Трудно было доктору вылечить так больную, а если не вылечит, царь не помилует.

Аптек в Москве было две — одна в Кремле, дру­гая в самом городе. Жалованье аптекаря получали из царской казны большое — двести рублей в год, а заняты были немного. Открывалась аптека в восемь- девять часов, а в два уже закрывалась, и аптекаря уходили в немецкую слободу, где они жили. После двух часов уж никакого лекарства в Москве получить было нельзя.

Впрочем в аптеку мало кто обращался, так как и у докторов кроме царя и ближних бояр никто почти не^ лечился. Мало кто верил иноземным докторам. А если кто и верил, добраться до доктора было не легко. Без царского разрешения доктора позвать было нельзя, а разрешенье давалось не всем и не скоро.

«Пробыв в Москве недели четыре,—рассказывал член австрийского посольства, — я почувствовал, что меня схватила лихорадка. Обождав три дня, я решил обратиться к помощи доктора.

— Есть ли у вас тут лекаря? — спросил я знако­мого московита.

— Есть, целых трое, — отвечал он, — немец, итальянец и англичанин.

Я сам по рождению итальянец, и потому решил по­звать итальянца.

Оказалось, без разрешения государя этого сделать нельзя. Лекаря у царя на службе и могут лечить только тех, кого он позволит.

Пока докладывали царю и ждали от него ответа, прошло два дня.

Наконец царь согласился и велел прислать мне лекаря.

Я жду. Еще через день, мне докладывают, что при­шел лекарь, только не тот, которого я просил, а анг­личанин.

Я не доверял англичанину и велел слуге сказать ему, что он застал меня спящим и не решается раз­будить меня.

Лекарь ушел. Несколько времени спустя прихо­дит ко мне пристав от царя и спрашивает, был ли у меня лекарь.

—               Не был, —говорю я. Пристав ушел и опять обе­щал прислать его.

Скоро он вернулся и сказал:

—               Я узнал, что лекарь у вас был, да вы его не приняли.

—               Был, да не тот, кого я звал. Я хочу лечиться у итальянца.

Пристав стал уверять, что итальянец уехал не­известно куда, а англичанин самый искусный лекарь и лечит всех знатных особ.

Но я умолял его прислать мне того лекаря, кото­рого я выбрал, и поторопиться, потому что болезнь моя день ото дня становится хуже…

Пристав ушел, сказав, что он передаст еще раз о моем желании государю.

Дни проходили, а разрешения от государя все не

получалось. Я уже думал, что мне придется умереть на чужой стороне без всякой помощи.

По счастью, болезнь сама стала проходить, и через две недели я выздоровел, так и не дождавшись док­тора».

С таким трудом доставали в старой Москве докто­ров даже те, которые хотели у них лечиться.

Представьте себе только — человек болен, сло­мал ногу, обварился кипятком, может быть, умирает, и нельзя достать доктора, нельзя найти лекарство. Разве какая-нибудь ворожея пошепчет на воду или напоит какой-нибудь гадостью.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.