http://bronnitsy-kamin.ru/upload_picture/drayvera-na-zvukovyie-ustroystva-515.xml » Путешественники

Вынужденное признание. Адмирал Невельской

Опубликовал в Октябрь 30, 2012 – 7:42 дпНет комментариев

Вынужденное признание. Адмирал Невельской.Взвыв бомбы не произвел бы на графа Нессельроде такого впечатления, какое произвел рапорт Невельского. Негодованию графа не было предела: какой-то доселе безвестный капитан Невельской посмел ослушаться! Решился на дерзкий самовольный поступок! Осмелился без высочайшего на то повеления организовать «соб­ственную» экспедицию!

Да, осмелился! Но ведь благодаря этому он сделал вели­кое географическое открытие, которое имеет огромное значе­ние для Родины.

Что за дело до этого графу Нессельроде! Да и о каком великом открытии может идти речь, когда самые знаменитые путешественники сошлись на том, что никакого пролива там нет и Сахалин — полуостров.

Но это же не так! К рапорту Невельского приложены до­кументы, карты устья Амура, опись берегов открытого Татарского пролива. Здесь точно отмечены все глубины, отме­ли, берега и заливы.

Взбешенный граф ничего этого не желает видеть. Он жаж­дет расправы над Невельским. Немедля вызвать его сюда!

28 января (9 февраля) 1850 г. Геннадий Иванович прибыл в Петербург.

В тот же день, при парадном мундире, внутренне взвол­нованный, но спокойный, собранный, он явился на доклад к начальнику морского штаба князю Меньшикову. Он был готов защищать свое дело. Он представил князю все чистовые и черновые журналы, карты, а также рапорт Муравьева, в котором губернатор писал, что, ввиду сделанного Невель­ским открытия, необходимо в навигацию 1850 г. занять устье Амура. Для этого он, Муравьев, просит Меньшикова назна­чить в его распоряжение Невельского.

Меньшиков благосклонно встретил Геннадия Ивановича и дружески предупредил:

—Граф Нессельроде и большинство членов Особого ко­митета, председателем которого является граф, обвиняют вас в дерзком Поступке. Они сообщили императору о своем сом­нении в справедливости ваших открытий на том-де основании, что они совершенно противоречат прежним донесениям по то му же вопросу.

—  Ваша светлость, — ответил Невельской, — заключение графа Нессельроде и большинства Комитета, как вы изволи­те видеть из представленных документов, совершенно оши­бочное… и для меня и всех моих сотрудников оскорбитель­ное. И, кроме того, правительство всегда может проверить, в какой степени справедливы мои донесения… Если оно ока­жется согласным с мнением графа Нессельроде, то я готов подвергнуться строжайшей ответственности… А пока я прошу вашу светлость защитить меня и моих сотрудников от подоб­ных нареканий.

Князь Меньшиков — опытный и хитрый придворный — с особым вниманием рассматривал карты и журналы Невель­ского, выслушивал его объяснения. Князь старался решить для себя важный вопрос: стоит ли ему брать Невельского под защиту, не рискует ли он своим положением и не навлечет ли на себя царский гнев в случае неточности открытия?

Но объяснения Невельского были ясны и подробны. Ошиб­ки его знаменитых предшественников казались настолько очевидными, что Меньшиков решился:

—  Я вполне уверен в справедливости ваших открытий и их важности, — сказал он. — Я вполне разделяю также мнение генерал-губернатора о необходимости немедленного занятия устья Амура. Этому вполне сочувствует и Перовский . Мы с ним будем отстаивать вас в Комитете. Но…

Предупредив Невельского о том, чтобы тот был готов к вызову на заседание Особого комитета, Меньшиков добавил:

—  Будьте так же смелы в объяснениях и в Комитете.

И он с улыбкой отпустил Геннадия Ивановича.

На следующий день Невельской посетил Перовского. За­ручившись и его поддержкой, Геннадий Иванович почувство­вал себя готовым бороться с любыми случайностями.

2 (14) февраля 1850 г. его, наконец, вызвали на заседание Особого комитета. Это был скорее вызов на расправу, неже­ли на заседание.

Высокие сановники, блистая эполетами, золотым шитьем мундиров, орденами и муаровыми лентами, утопая в креслах, пренебрежительно смотрели на человека в скромной морской форме, стоявшего у края длинного, во всю комнату, стола.

Военный министр граф Чернышев открыл заседание. Тоном бесстрастного прокурора он обвинил Невельского в том, что опись лимана и устья Амура была произведена им без высо­чайшего разрешения.

На это Геннадий Иванович почтительно и твердо ответил:

—  Отправляясь из Петропавловска для описи лимана, я исполнил, как патриот, свой верноподданнейший долг. Ми­ловать и наказывать за это меня может только один государь.

Тогда выступил граф Нессельроде. Это был маленький че­ловечек с пышно взбитой прической, чтобы казаться выше ростом. Вскинув на Невельского свои близорукие, на выкате, глаза, он, перевирая и искажая русскую речь, поставил под сомнение открытие капитана. Полагаясь на знаменитый евро­пейский авторитет и на донесения Врангеля (доложившего царю о плавании Гаврилова), Нессельроде заявил о своей уве­ренности в ошибке Невельского. Заодно он обратил внимание членов Комитета на карты различных экспедиций, развешан­ные в изобилии по стенам комнаты.

Невельской, с той же почтительностью и твердостью, об­стоятельно и пространно пояснил, в силу каких случайностей и неблагоприятных условий все его знаменитые предшествен­ники пришли к ошибочным или, как выразился Геннадий Ива­нович, к фальшивым заключениям.

—  Мне и моим сотрудникам бог помог рассеять эти заблу­ждения и раскрыть истину, — продолжал он, — все, что я со­общаю, так же верно, как то, что я стою здесь.

Зачем, перейдя к рапорту Муравьева, Невельской горячо стал отстаивать идею немедленного занятия устья Амура.

Местные амурские жители считают себя независимыми от чужеземных властителей, доказывал Невельской. А при на­стоящих открытиях, то есть возможности проникнуть в этот край с юга, из Татарского пролива, он может сделаться до­бычей всякого смелого пришельца, если не будут приняты самые решительные меры.

— Я сказал все, — закончил Невельской,—и правительство в справедливости мной сказанного может легко удостовериться.

Затем выступили Меньшиков и Перовский. Оба они при­знали несомненную истинность открытия Невельского, а его предложения, совпадающие с просьбой Муравьева, справед­ливыми.

Казалось бы, решение вопроса само собой напрашивалось. Но Нессельроде и Чернышев упорно сопротивлялись. В конце концов большинством было принято половинчатое, однобокое решение, вслед за которым последовал указ. Суть его своди­лась к следующему:

Прежде всего, под страхом тягчайшего наказания, кате­горически запрещалось «…ни под каким видом и предлогом касаться лимана и устья реки Амура». Следующим пунктом Российско-Американской компании разрешалось основать зи­мовье для налаживания торговли с местными жителями либо в заливе Счастья, либо в другом месте на берегу Охот­ского моря, «но отнюдь не в лимане, а тем более на реке Амур». В заключение, для исполнения «на месте этого указа, а равно и для выбора места для зимовья в распоряжение ге­нерал-губернатора командировать капитана 2-го ранга Не­вельского».

Чин капитана 2-го ранга Геннадий Иванович получил еще в декабре 1849 г. в связи с благополучным прибытием «Бай­кала» в Петропавловск. Повышение в чине ему полагалось за скорую доставку грузов, хорошее их состояние, а также за сохранность здоровья команды транспорта. За совершенное им географическое открытие и опись лимана и устья Амура Не­вельской должен был получить по меньшей мере орден Вла­димира 4-й степени и пенсию. Так незадолго до этого был награжден Бутаков, описавший устье Аму-Дарьи. Но никаких наград Невельской не получил. Ему не могли простить того, что он осмелился отправиться на исследование устья Амура, не получив на то высочайшего разрешения. А чтобы сделать обиду более чувствительной, всех офицеров «Байкала» не только повысили в чинах за успешное плавание транспорта, но и наградили орденами за опись лимана.

Царские министры однако просчитались. Не чувство оби­ды, а большую радость испытал Невельской, когда были на­граждены его помощники. Они так благородно откликнулись на его призыв, так самоотверженно помогали ему в решении амурско-сахалинского вопроса, что Геннадий Иванович не простил бы себе, если бы и они впали в немилость. Ему же лично были важны не награды, а возможность продолжить начатое им дело на Дальнем Востоке.

Но в день подписания указа о назначении Невельского в распоряжение генерал-губернатора Сибири, Геннадия Ива­новича все же произвели в капитаны 1-го ранга на основании особого положения о службе в отдаленных краях.

С радостью принял Геннадий Иванович новое назначение. Оно полностью соответствовало его дальнейшим намерениям, о которых никто не подозревал. Решение Особого комитета, хоть и половинчатое, но все же принятое под влиянием неопро­вержимых доказательств Невельского, воодушевляло его на дальнейшие шаги к осуществлению его заветной мечты.

Так граф Нессельроде и иже с ним, вопреки своему же­ланию, были вынуждены признать значительность географи­ческого открытия Невельского.

На этом, собственно, закончилась научная деятельность Невельского, как исследователя-мореплавателя Но вместе с тем началась его «наиболее важная по своим практическим результатам» деятельность, как человека с большой государ­ственной прозорливостью. Как же протекала она? Да так же, как и раньше, — «…вопреки инструкциям….», только следуя велениям трезвого ума и чувству горячей любви к Родине.

И вот Невельской снова едет на Дальний Восток.

Позади остались холодный, равнодушный Петербург, с его бюрократическими канцеляриями, древняя Москва, приволж­ские просторы, широкая русская равнина. Вот остался позади Урал, и потянулась на сотни и тысячи верст дорога через Си­бирскую тайгу, через труднопроходимые горные отроги, через болота и разлившиеся реки: весенняя распутица застала Ген­надия Ивановича в дороге. Но он, задерживаясь только для смены почтовых лошадей, спешил вперед.

27 марта (8 апреля) Невельской был уже в Иркутске, где представил Муравьеву решение Особого комитета. Спустя не­делю, он выехал из Иркутска в Аян, а оттуда, в сопровожде­нии 25 казаков, выделенных в его распоряжение, вышел на транспорте «Охотск» в море.

Через несколько дней Геннадий Иванович снова увидел знакомый берег, поросший густым хвойным лесом. Деревья так высоки, что, кажется, задевают верхушками низко плывущие облака. Под ветром вершины раскачиваются, будто ки­вают, приветствуя возвращение Невельского в открытый им залив Счастья.

От берега отделилась байдарка. В ней три человека: Орлов и два его переводчика—нивх Позвейн и тунгус (эвенк) Афа­насий. Они зимовали здесь по распоряжению Муравьева и те­перь спешили навстречу судну.

Радостной была встреча Невельского с Орловым. Они сразу же взялись за дело. Тщательно осмотрев берег, они оба пришли к выводу, что самое удобное место для построй­ки зимовья — это кошка, образующая восточный берег за­лива.

29 июня (11 июля) 1850 г. Невельской заложил зимовье — первое русское зимовье в преддверии Амура со времен Пояр­кова. В память Петра I он дал ему имя Петровское.

Этим поручение, данное Невельскому Особым комитетом, было выполнено. Казалось, он мог считать свою миссию за­конченной. Но Геннадий Иванович не успокоился на этом. Ему было^сно, что, находясь в Петровском, русские не в со­стоянии наблюдать за устьем Амура, южной частью лимана и за всем побережьем. Петровский пост не сможет помешать иностранным судам войти в Амурский лиман с юга и утвер­диться на берегах реки.

Помня о давнем повышенном интересе западных держав к берегам Татарии, Невельской не мог ограничиться формаль­ным выполнением своей обязанности. Геннадий Иванович меньше всего думал о том, что действия его, не согласую­щиеся с намерениями Нессельроде, могут навлечь на него вы­сочайший гнев.

Невельской оставил в Петровском Орлова с большей частью команды, а сам отправился в сопровождении 6 мат­росов и обоих переводчиков на небольшой шлюпке к устью Амура. 12 (24) июля, следуя северным фарватером, они вошли в Амур и направились вверх по реке, вдоль высокого, ле­систого правого берега.

После многодневного утомительного плавания Невельской подошел к мысу Тыр. Большая толпа местных жителей высы­пала на берег. Среди них Геннадий Иванович заметил не­скольких вооруженных маньчжуров, явно озадаченных появ­лением шлюпки.

Высадившись на берег, Невельской в сопровождении обоих переводчиков направился к толпе. Люди попятились назад и стали полукругом за спиной старого, богато разодетого маньчжура, который важно восседал на обрубке дерева.

— Кто ты, зачем и по какому праву пришел сюда? — дерзко и сурово спросил он Невельского.

Геннадий Иванович подошел ближе и, не повышая голоса, но так, чтобы все слыхали, спросил в свою очередь важного маньчжура:

—  А кто ты такой, зачем и по какому праву ты находишься здесь?

Старик-маньчжур смерил взглядом стоявшего перед ним моряка и с еще большей дерзостью заявил:

—  Никто из посторонних, кроме нас, маньчжуров, не име­ет права являться в эти места. Уйди отсюда.

—  Только русские имеют полное и единственное право быть здесь, — возразил Геннадий Иванович. — Посему я тре­бую, чтобы ты и твои товарищи немедленно оставили эти места.

Старик продолжал настаивать, чтобы Невельской со свои­ми спутниками удалился, и, указывая на окружающую их толпу, пригрозил, что силой заставит русских уйти. Видя,что- пришельцы не боятся угроз, он дал знать маньчжурам, и те бросились к Невельскому. Геннадий Иванович не растерялся, выхватил из кармана двуствольный пистолет и громко прика­зал маньчжурам не двигаться с места.

Смелый поступок Невельского ошеломил толпу. Маньчжу­ры отступили. Местные жители сразу же от них отделились и, смеясь над их трусостью, дали понять Невельскому, что они всецело на его стороне.

Куда только девалась спесивость старика-маньчжура! Он поспешно вскочил со своего места и, подобострастно кланя­ясь, стал уверять Геннадия Ивановича, что он чуть ли не мечтал о встрече с русскими, что он желает жить с ним в дружбе и просит пожаловать к себе в палатку.

Дав команду сопровождавшим его матросам быть наго­тове, Невельской принял приглашение старика-маньчжура. В палатке старик признался, что самовольно пришел сюда. Им, маньчжурам, строжайше запрещается спускаться по Аму­ру в эти места. Они рискуют пробираться в этот край, только подкупив мелких чиновников. Тут они выменивают у мест­ных жителей на водку драгоценные собольи шкурки и ухо­дят восвояси.

Старик рассказал также Невельскому, что на всем протя­жении Амура, от устья до Каменных гор (Хингана), нет ни одного вооруженного поста, так как эти места никому не при­надлежат; что обитающие тут народы не платят ясака ки­тайскому правительству, ибо оно не властно над ними.

И, наконец, Невельской узнал то, что подтвердило все его опасения: каждую весну в Татарский пролив приходят большие иноземные суда. Они останавливаются у берега, люди сходят на берег и всячески притесняют местное население: насильно забирают рыбу, съестные припасы, творят разные другие бесчинства, а затем безнаказанно уплывают.

Выслушав старика, Невельской немедленно принял реше­ние. Он вышел к людям, столпившимся у палатки. С замет­ным волнением они ждали конца переговоров.

Едва показался Невельской, настала тишина. Геннадий Иванович начал говорить. Он рассказал, что хотя русские давно не бывали в этих местах, они считают весь этот край — от Каменных гор до моря, а также всю землю до моря — своим. И, чтобы избавить местных жителей от всех обид, ко­торые им приходится терпеть от чужестранцев, «пила пали джангин», то есть русский царь принимает их под свою за­щиту. Для этого в заливе Искай, который сейчас называется залив Счастья, и в устье Амура будут поставлены военные посты.

Местные жители радостно слушали Невельского. В его справедливости они сразу же убедились, когда он стал раз­бирать их жалобы на маньчжуров.

Назначив старшину из местных жителей, Невельской пе­редал ему тут же составленный и подписанный им документ:

«От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском проливе, что так как прибрежье этого залива и весь Приамурский край, до Корейской границы, вместе с островом Сахалином состав­ляют Российские владения, то никакие здесь самовольные распоряжения, а равно и обиды обитающим народам, не мо­гут быть допускаемы. Для этого ныне поставлены российские военные посты в заливе Искай и в устье реки Амура. В слу­чае каких-либо нужд или столкновений с местным населением нижеподписавшийся, посланный от правительства уполномо­ченным, предлагает обращаться к начальникам этих постов».

Тепло простившись с местными жителями, Геннадий Ива­нович поплыл вниз по течению к мысу Куегда. 1 (13) августа 1850 г. здесь собралось много людей из ближних селений. Раздался салют из девяти ружей и фальконета, и Невельской собственноручно поднял на флагштоке русский военный флаг.

Так был заложен в устье Амура Николаевский пост—ныне Николаевск-на-Амуре. Так был поднят русский флаг над Приамурским краем.

Шлюпку и шесть человек из своей команды Невельской оставил в новом Николаевском посту, поручив своему топо­графу произвести съемку берега. А сам, перевалив на оленях через горы, возвратился в Петровское. На рейде залива Счастья стояли два неизвестных судна. Это были гамбург­ский и американский китобои. Невельской тотчас же распоря­дился предъявить их командирам составленный ранее документ о принадлежности России Приамурского края вплоть до корейской границы и Сахалина. Суда немедленно снялись с якоря и покинули залив.

Из деревни в деревню, по зимовьям и стойбищам понеслась весть о Невельском, о русских. Потянулись в Петровское мест­ные жители. Каждый выражал благодарность за защиту, просил не уходить отсюда, не бросать население на произвол иностранцев. Невельской обещал сделать все возможное.

Составив для Орлова подробную инструкцию, Геннадий Иванович отбыл на транспорте «Охотск» в Аян. Теперь ему предстояло отчитываться в своих действиях.

Невеселые мысли одолевали Невельского всю дорогу от залива Счастья до Аяна. Ведь он вновь нарушил высочайшее повеление «ни под каким видом и предлогом не касаться ли­мана и реки Амур». Он знал, что впереди предстоит же­стокая борьба. Кто поддержит его, на чью помощь может он рассчитывать? Меньшиков? Муравьев? Невельской отлично знал им цену.

Едва прибыв в Аян, он послал Муравьеву подробное до­несение. Поясняя, чем были вызваны все его действия, Генна­дий Иванович писал:

«Из этого Ваше превосходительство усмотрите, что, оста­ваясь в Петровском и действуя только лишь в пределах дан­ного мне повеления, опасения мои, выраженные Вам еще в 1849 г., о возможной потере для России навсегда Приамур­ского края,… если мы не будем действовать решительно, могут легко осуществиться. Представленные мной факты подтвер­ждают эти опасения. Поэтому вся моральная ответственность перед отечеством пала бы справедливо на меня, если бы, ввиду этих фактов, я не принимал возможных мер к устранению этого».

В заключение Невельской просил:

«Осмеливаюсь уповать, что при ходатайстве Вашего пре­восходительства государь император милостиво воззрит на его верноподданного, осмелившегося преступить его высочай­шее повеление при упомянутых обстоятельствах».

Дни проходили, но ответа от Муравьева не было. Тогда Геннадий Иванович решил отправиться в Иркутск, чтобы лич­но объяснить губернатору крайние обстоятельства, вызвавшие нарушение высочайшего указа.

Прибыв в Иркутск, Невельской узнал, что Муравьев уехал в Петербург, взяв с собой все документы. У губернатора не нашлось ни времени, ни желания, чтобы хоть одним теплым словом поддержать человека, действовавшего так решительно и смело. Короткое распоряжение — немедленно следовать в Петербург — вот и все, что ожидало Невельского в канцеля­рии губернатора.

Ну, что ж! Ничего не поделаешь. Придется ехать, держать ответ.

Снова поскакали почтовые кони по сибирской дороге. Сно­ва замелькали версты, сотни и тысячи верст. Возок встряхива­ло на ухабах, колдобоинах. Укутавшись в теплую, подбитую мехом шинель, сидел в возке Геннадий Иванович и старался не думать о предстоящем. Но разве можно заставить себя не думать о том, что он считает главным в жизни, что определяет смысл существования? Перебирая в памяти все свои поступки, Геннадий Иванович не видел, за что можно было бы его упрек­нуть. Не жаждой личной славы и наград, не стремлением к богатству и почестям руководствовался он в своей деятель­ности. Беззаветное служение Родине, желание видеть ее мо­гущество и славу — вот его истинные побуждения.

Но пока он трясся на почтовых, предаваясь таким размы­шлениям, грозные тучи собирались над его головой.

—  Опять этот Невельской! — неистовствовали старые зна­комые: графы Нессельроде, Чернышев и другие члены Особо­го комитета.

Их негодованию не было предела. Они жаждали расправы над этим неугомонным, самовольным капитаном, вторично на­рушившим приказ царя…

Заседание Комитета было долгим и бурным.

Меньшиков, Перовский и Муравьев доказывали, что «са­мовольные» действия Невельского были вызваны важными об­стоятельствами, что следует всячески усилить основанные им посты и что, наконец, пришло время заявить о принадлежно­сти России этого края.

Но большинство членов Комитета не поддавалось на эти доводы.

—    Для сохранения чести и достоинства нашего правитель­ства гораздо лучше удалиться оттуда, — доказывал Нессель­роде.

Его активно поддерживали Чернышев, Вронченко и многие другие.

Принятой Комитетом постановление обязывало немедленно снять Николаевский пост на Амуре и увести оттуда всех рус­ских людей. А в отношении Невельского было принято особое решение. Члены Комитета считали его мягким, даже излишне мягким.

За нарушение инструкций, за превышение власти, за само­вольное плавание к устью Амура, высочайше запрещенное, капитана 1-го ранга Геннадия Ивановича Невельского… раз­жаловать в матросы.

Свое решение Особый комитет направил царю Николаю на утверждение.

Вот что ожидало Невельского, когда холодным декабрь­ским днем он, наконец, прибыл в Петербург.

Спустя несколько дней Невельской стоял перед Николаем I в его кабинете. Приказание явиться к царю он получил через Муравьева, добившегося у Николая особой аудиенции.

Долго тянулось тяжелое молчание. Царь сурово, в упор глядел на стоявшего перед ним «дерзкого ослушника».

—   Итак, Невельской, — нарушил наконец Николай молча­ние, — ты организуешь свои собственные экспедиции… Ты из­меняешь по своему усмотрению инструкцию, утвержденную твоим государем… Да?.. Ну-с, что же ты мне на это скажешь?

Невельской спокойно стоял, храня глубокое молчание. Раз­ве то, что он сделал во славу Родины, не говорит само за себя? Неужели не ясна суть его поступков? Неужели нужно еще доказывать, какое огромное значение для Дальнего Во­стока, для всей России имеют Амур и Сахалин?

«Будь что будет, — думал про себя Невельской, молча глядя на Николая. — Но неужели теперь может еще свершить­ся мысль о новой государственной границе и по-прежнему можно говорить об отказе от амурских земель и Сахалина».

—   Эта бумага сделала тебя простым матросом, — сказал Николай, указывая на решение Особого комитета, которое ему надлежало утвердить.

Долго и тщательно просматривал царь карту Сибири, пе­ребирал документы, донесения Невельского. Николай понимал, в каком неприглядном свете он может предстать перед всем миром, если разжалует Невельского. Вообще, за одно только его географическое открытие, за решение загадки, над кото­рой бились люди почти целый век, следовало бы наградить смельчака. Но для тупого и властолюбивого Николая на пер­вый план выступало «самовольство» Невельского, а не его огромная заслуга перед наукой.

Однако, думал царь, действия Невельского, несомненно, станут, если уже не стали, известными всему миру. Ведь дер­нула же его нелегкая вручить иностранным судам в заливе Счастья документ о принадлежности Приамурского края Рос­сии! Если согласиться с Нессельроде и уйти оттуда, западные державы, конечно, воспримут это как свидетельство слабости царя. А при нынешней международной обстановке этого до­пустить нельзя.

И царь решил так: , — Надо наказать тебя за непослушание, — сказал он,— однако… поступок твой молодецкий, благородный, патриоти­ческий… Где раз поднят русский флаг, он уже опускаться не должен… Но впредь будь осторожнее,— строго закончил Ни­колай, — и не превышай данных тебе полномочий…

Через несколько дней состоялось новое заседание Коми­тета. На этот раз учрежденные Невельским посты было реше­но не снимать. А для их охраны и всяких иных надобностей — организовать особую экспедицию, назвав ее Амурской. На­чальником ее назначить Невельского. Постановление Комитета о разжаловании Геннадия Ивановича царь не утвердил. Капитан 1-го ранга остался в том же чине, с каким приехал в Петербург, и должен был радоваться, что не лишился его.

Один из основных пунктов решения в Приамурском крае по-прежнему остался неизменным: «Никакого дальнейшего продвижения в этой стране не предпринимать и никаких мест отнюдь не занимать».

Так правительство было вынуждено, хоть и в ничтожной мере, признать деятельность Невельского полезной для России.

Но ему лично было важно не признание его заслуг. Он хотел, чтобы Приамурский край был признан важным для Ро­дины и окончательно закрепился за ней согласно неоспоримо­му на то праву.

Теперь уже в качестве начальника Амурской экспедиции Геннадий Иванович мечтал отдать все свои силы и энергию на служение этому великому делу.

Комментирование закрыто