Главная » Революции 1848-1851

Западники

Опубликовал в Июль 10, 2013 – 12:15 ппНет комментариев

Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский . Литография неизвестного художникаБолее сложным было воздействие революционного периода 1848—1849 гг. на западников. В их отноше­нии к зарубежным революционным переворотам того времени сказывалась очевидная двойственность: крушение феодальных монархий в Европе встре­чало с их стороны сочувственные отклики, а при обострении классовых противоречий в буржуазных странах их симпатии явно склонялись на сто­рону контрреволюционной буржуазии. Однако и в данном случае, несмот­ря на недостаток прямых высказываний самих западников, решающее значение для определения их политических позиций имела обостренная внутренняя обстановка в самой России.

Падение Июльской монархии было принято с горячим одобрением, ви­димо, всеми западниками. Учащаяся молодежь ликовала. Бывший тогда студентом Московского университета Б. Н. Чичерин пишет в своих вос­поминаниях: «Я пришел в неистовый восторг, влез на стол, драпировался в простыню и начал кричать: „Vive la Republique!“ На следующий день весь университет знал уже об этой новости, студенты с волнением и любопытством сообщали ее друг другу». Сдержанный Грановский, по словам Чичерина, также весьма сочувственно отнесся к этому сообщению: «приветствовал это событие, как новый шаг по пути свободы и равенства».

Вместе с тем уже при первых сообщениях о начале революции в Европе отдельные западники выражали тревогу в связи с возможными револю­ционными потрясениями и в России. Из переписки Аксаковых мы узнаем,- что такие настроения свойственны были, например, И. И. Панаеву в Пе­тербурге. В упоминавшемся уже письме С. Т. Аксакова к его сыну Гри­горию от 27 февраля было сказано: «До чая получил письмо от Панаева. Он сообщает мне те же политические новости; в письме слышно живое опа­сение за самих себя…»

Последующее развитие и международной и внутренней обстановки безусловно должно было усилить эти опасения западников. В Западной Европе возникали все новые очаги острой революционной борьбы. Одно­временно с этим в России ширилось освободительное движение крестьян­ских масс, неспокойно становилось в городах, весьма напряженное поло­жение создалось в западных губерниях. Правительственная реакция в николаевской империи приняла исключительно жестокие формы.

При таких условиях уже у многих западников усилились «охрани­тельные» настроения, и в их среде наметилось решительное изменение оценки западноевропейских революционных событий. Наиболее откро­венно в этом признается в своих мемуарах Чичерин.

Начало революции 1848 г. молодой Чичерин, как уже сказано, встре­тил с энтузиазмом. Он с увлечением читал иностранные газеты и журналы. Кроме «Деба», где печатались речи во французских собраниях, он через: Грановского получал немецкие издания, в которых публиковались пре­ния во Франкфуртском парламенте и в Прусском национальном собрании. «Как двадцатилетний юноша,— пишет Чичерин,— я, разумеется, сочув­ствовал крайнему направлению».

Но в напряженные летние месяцы 1848 г. сообщения об июньском вос­стании парижских рабочих поколебали «крайнюю революционность» мо­лодого дворянина. «Для меня громовым ударом были июньские дни, когда демократическая масса, в которую я верил, вдруг выступила без всякого повода и без всякого смысла, как разнузданная толпа, готовая ниспро­вергнуть те самые учреждения, которые были для нее созданы. Когда мятеж был укрощен и водворился Кавеньяк, я сделался умеренным рес­публиканцем и думал, что республика может утвердиться при этих условиях. Но выбор президента окончательно подорвал мою непосредст­венную веру в демократию. Достижение этой цели представлялось мне- уже в более или менее отдаленном будущем. Разочаровавшись в жизнен­ной силе демократии, я разочаровался и в теоретическом значении социализма».

Это откровенное признание 20-летнего юноши из либерально­дворянской среды крайне типично для западников в целом. В период очевидного разложения феодально-крепостнического строя представители и идеологи нарождающейся русской буржуазии иногда проявляли острое любопытство к самым радикальным направлениям современной общест­венно-революционной мысли. По выражению К. Маркса, с их стороны это было «чистейшее гурманство». Достаточно было первого серьезного испы­тания, чтобы в условиях обостряющейся политической ситуации эти увле­чения уступали место «трезвой оценке действительности».

Характерность подобной «эволюции» для западников подтверждается рядом фактов. Известно, например, что вернувшийся осенью 1848 г. из Франции П. Б. Анненков охотно рассказывал об «ужасах революции» как непосредственный наблюдатель. Близко наблюдавший его в Париже Гер­цен отзывался о нем таким образом: «Он стал на какую-то странную точку безразличной и маленькой справедливости, которая не допускает до него большую истину. Какое-то резонерство и отыскивание объяснений всему из начал необходимых, благоразумных… Он до сих пор защищает пошлую личность Ламартина…».

Весьма показательно, что наблюдение Герцена в своих мемуарах под­тверждает сам Анненков. Несомненно хвалившийся прежде своим зна­комством с К. Марксом, он решительно отмежевывался от близости к нему с 1848 г.: «С возвращением моим в Россию, в октябре 1848 г., прекратились и мои сношения с Марксом и уже не возобновлялись более. Время надежд, гаданий и всяческих аспираций тогда уже прошло, а практическая дея­тельность, выбранная затем Марксом, так далеко убегала от русской жизни вообще, что, оставаясь на почве последней, нельзя было следить за первой иначе,, как издали, посредственно и неполно, путем газет и журналов». Этим неуклюжим «самооправданием» мемуарист выдает себя с головой. Его заявление, что «изменялся» К. Маркс, выбравший «практическую деятель­ность» революционера якобы после 1848 г., что будто бы привело к прекра­щению знакомства с ним Анненкова, звучит совершенно анекдотично. «Из­менялся», разумеется, не Маркс, а его случайный знакомый, который, «оста­ваясь на почве… русской жизни», в 1848 г. окончательно определился как типичный буржуазный либерал.

Такой же путь в период революции 1848 г. прошел и В. П. Боткин. По свидетельству Кавелина, Белинский незадолго до своей смерти говорил: «Боткин съездил в Европу и познакомился с ней; как скиф; заразился ев­ропейским развратом, а великие европейские идеи пропустил мимо ушей». И от себя Кавелин добавлял: «Боткин действительно возвратился в мое время из-за границы смакующим буржуем, падким до тонких наслажде­ний и закрытым наглухо для социальных стремлений того времени». Даже Анненков в своих мемуарах отметил, что никого так не испугала революция 1848 г., как Боткина.

Внутреннее единство настроений молодого Чичерина, Анненкова, Бот­кина, отчасти Тургенева и ряда других видных западников выявилось в 1848 г. совершенно отчетливо. По случайно Герцен счел нужным особен­но подчеркнуть «независимый образ мыслей» для того времени только у Гра­новского. Носители буржуазной идеологии, западники в период револю­ции 1848 г. решительно осуждали самостоятельные революционные выступления народных масс. В характеристике Чичериным июньского восстания парижского рабочего класса легко угадываются отзвуки барской опенки народных восстаний. Классовая природа умеренного буржуазного либерализма западников стала совершенно очевидной в 1848 г.

Оставьте комментарий

Добавьте комментарий ниже или обратную ссылку со своего сайта. Вы можете также подписаться на эти комментарии по RSS.

Всего хорошего. Не мусорите. Будьте в топе. Не спамьте.